История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

* * *

В сентябре в Консерватории, по совету Цыганова я взял официальный отпуск по болезни на следующий учебный год. Он убедил меня в том, что торопиться с окончанием Консерватории никак не следует: чем больше лет я проведу в Консерватории, тем лучше, говорил он. «Начать работать ещё успеешь. Не торопись, наработаешься ещё». Иногда я звонил в Консерваторию в «сектор производственной практики» с просьбой организовать какое-нибудь публичное выступление. Хотя на занятия я не ходил, но несколько раз в ту грустную осень выступал на открытых концертах в различных студенческих клубах Москвы и Подмосковья. Как-то после одного из концертов, на котором мне аккомпанировала соученица на год старше меня – Марина Кобылина, на обратном пути в электричке к нам подсел знакомый Марины. Оказалось, что это отец Нины Хаповой – солист Большого театра И.Д. Хапов. К этому времени – 1954-му году – он был уже пенсионером театра, но продолжал работать и часто выступал в концертах. Марина была подругой Нины и её соученицей ещё в Центральной музыкальной школе. Она очень оживилась, представила меня Ивану Даниловичу (я заметил, что его имя и отчество совпадали с именем знаменитого генерала И.Д.Черняховского). Разговорились. От отца Нины не укрылось моё довольно неважное настроение. Он спросил даже, что тому причиной? Я не вдавался в подробности своих дел, но сказал, что аудитория сегодняшнего концерта для студентов была не очень высокого уровня для восприятия музыки. На это он жизнерадостно заметил: «Так ведь это основные концерты для всех артистов! Большой и Малый зал – это праздники! А это наши будни». Он был, конечно, совершенно прав. Надо сказать, что в это трудное время Нина Хапова, несмотря на занятия в Консерватории, не забывала меня и очень помогала поддерживать профессиональную форму. Она частенько приезжала к нам на Калужскую, мы с ней записывали на магнитофон Концерт Бетховена, над которым я продолжал интенсивно работать, и многое другое, в том числе и камерные сонаты Бетховена и Грига. Записывала она и свой репертуар, в частности Сонаты Скарлатти и Моцарта, которые она тогда готовила в концерту классного вечера Я.В.Флиера. Нина пришла мне на помощь в очередной раз в 1961-м году во время Всесоюзного конкурса скрипачей, так как моя пианистка в классе Цыганова М.А.Штерн лежала в больнице после операции. Теперь на сайте Московской Консерватории можно прочитать: «Среди студентов, с которыми занималась Куликова (это фамилия её мужа, Проректора и Ректора Консерватории) – около 200,– Ю.Должиков, Н. Зайдель, Е. Игнатенко, С. Калинин, О. Кудряшов, Г. Муратов, С. Лежнев, А. Невзоров, В. Полянский, С. Тараканов, М. Хомицер, А. Штильман и другие». Это, конечно ошибка. Мы, её соученики, никак не могли быть её студентами, а были именно её партнёрами – на концертной эстраде или во время конкурсов. Но список исполнителей, с которыми она выступала, действительно впечатляет.

* * *

Прошли три месяца. В двадцатых числах декабря я пришёл в диспансер и снова Любовь Семёновна сказала: «Я вижу опять то же самое, что видела у вас в мае. Нужно ложиться к нам в стационар и накладывать пневматоракс. Ещё не поздно. Ничего страшного». Но мой отец… снова повёз меня к Эйнису! После сделанного обычного рентгеновского снимка Эйнис был несколько смущён. «Что они предлагают?» – спросил он отца. Это был странный вопрос для профессора. Когда он услышал «что они предлагают», он важно заметил: «Ну что же! Это разумная мера!»

С тех пор моя вера в магов-профессоров была полностью поколеблена. Я убедился в том, что рядовые практикующие врачи бывают много более сведущими, опытными и проницательными, чем их знаменитые коллеги-профессора. Именно таким врачам и следовало по-настоящему доверять.

В начале января подошла моя очередь, и я лёг в госпитальное отделение диспансера, а вышел оттуда только 9-го марта, пробыв там 45 дней! Моим лечащим врачом и хирургом была замечательная женщина – Герта Магометовна Паштова. Она была исключительно внимательна ко всем своим пациентам и занималась каждым с большой скрупулёзностью. Только когда она была уверена в том, что её пациент достаточно окреп, убедившись на протяжении минимум двух недель, что никаких послеоперационных осложнений не видно, она разрешала выписку.

К сожалению известная поговорка «друзья познаются в беде» стала полностью актуальной для меня. С мая месяца мой друг детства Николка совершенно забыл о моём существовании. Он неожиданно объявился в диспансере за несколько дней до моей выписки. И всё же наша многолетняя дружба дала трещину, которая уже никогда не исчезала. Это было моим первым жизненным разочарованием. А было тогда очень жаль! Ведь нас связывало такое необычайное детство во время войны.

В апреле 1955 года я в сопровождении мамы выехал в Крым для двухмесячного пребывания в санатории и завершающего отдыха. Там я впервые начал узнавать о настоящей жизни людей, простых людей, не артистов или художников, а моряков, продавцов, рабочих, бывших заключённых, врачей, также попавших из-за болезни в этот санаторий. Словом, это было моё первое реальное знакомство с настоящей жизнью.

Крым был восхитителен! Хотя и дорога – старая крымская дорога – могла «укатать» кого угодно! От Симферополя до Ялты было более тысячи поворотов! Теперь эта дорога – почти прямое шоссе, по которому ходят троллейбусы, а тогда… Но всё же доехали живыми. Сделали небольшую остановку в Алуште. Такого цвета моря я не видел больше никогда и нигде! Оно было светло-аквамариновым, казалось, что такого цвета в природе быть не может. Везде цвели великолепные глицинии. Мне и сегодня кажется, что Южный берег Крыма по своему климату и растительности больше сродни Средиземноморью. Это действительно место уникальной красоты и совершенства природы! Теперь Крым оказался за пределами России. «Наш Никита Сергеевич» позаботился…

В санатории всех встречали очень радушно и персонал, как и в московском диспансере, был вежливым и предупредительным. Государство не экономило на лечении туберкулёза, хотя за мою путёвку отец заплатил 2200 рублей, но большинство отдыхало и лечилось там бесплатно. Некоторым после особо тяжёлых операций даже продлевали срок пребывания в санатории.

Я, наконец, стал чувствовать себя достаточно хорошо и главное психологически уверенным в том, что смогу совершенно выздороветь и что никаких ограничений в будущем для меня не будет. Два месяца в Крыму пролетели быстро!

1955-й год начался с длительного 45-дневного пребывания в стационаре диспансера, а вторая его половина была совершенно иной – вместе с моим «возрождением» крепла и