История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Как-то в самом начале моего пребывания там, доктор Александр Всеволодович Яворский прочитал нам лекцию о туберкулёзе, его лечении, перспективах полного выздоровления (хотя и предупреждал, что «туберкулёз никогда не спит» – иными словами абсолютной гарантии против его возврата при неблагоприятных обстоятельствах нет).

Доктор Яворский ответил на довольно неудобный вопрос одного пациента: «Почему Горький сказал, что «туберкулёз – социальное заболевание», а у нас в СССР социальные проблемы вроде решены. Почему же и сегодня такое количество всё новых больных лечится по всему Союзу?» Вероятно, Александру Всеволодовичу уже приходилось сталкиваться с такими вопросами. Его ответ был кратким:

«Потому, что была война, было много голода и недоеданий, организм многих людей был ослаблен и т. д.» Но мы все знали, что болезнь теперь перешагнула свою бывшую «социальность» и в числе заболевавших всё больше появлялись выходцев из вполне благополучных и обеспеченных семей.

Понимали все также и то, что государство тратит действительно большие средства на лечение этой, ставшей теперь «широко социальной» болезни всех слоёв общества.

Кормили в диспансере по норме совершенно неслыханной в обычных больницах. На завтрак, обед и ужин полагалось определённое количество сливочного масла, сыр, творог, каши. Достаточно хорошие супы, мясо, рыба – словом это было питание, как все говорили там – «санатория повышенного типа»! Тогда считалось, что «повышенное питание» – залог успешного лечения. Действительно, все мы быстро прибавляли в весе. Мы – дети войны – не были слишком избалованными в еде, но лично мне там всё нравилось, и я просил родителей ничего не приносить мне из дома.

Разумеется такие затраты делались по вполне объективным причинам – распространение туберкулёза угрожало национальному состоянию здоровья в масштабе всей страны. И потому следовало принимать самые широкие меры для снижения количества заболеваний. Статистика была, конечно, строго засекреченной.

Одним из рентгенологов диспансера оказалась бывшая жена красавца-дяди моего друга детства Николки. Это была интересная, представительная дама средних лет, и оказалось, что она была знакома с моим отцом много лет назад. Смотрела меня и другая её коллега-ренгенолог. Но мой отец захотел показать меня московскому светиле в этой области – профессору Эйнису в Институте проблем туберкулёза в Сокольниках. Профессор был очень величественен (много лет спустя я узнал, что и он был арестован по «делу врачей-убийц» в 1952-м году). Он прописал большой курс стрептомицина – з раза в неделю на протяжении месяца, а потом предложил придти к нему для контрольного осмотра.

Я продолжал также приходить раз в неделю в свой диспансер. Как-то во время очередного рентгеновского осмотра, второй рентгенолог – помню её имя – Любовь Семёновна, неожиданно сказала: «Я ясно вижу «колечко». Вам следует сделать поддувание и наложить пневматоракс!» Мы пришли в ужас от этих страшных слов, хотя в действительности ничего страшного в них не было. Снова кинулись к Эйнису. У него в институте было сделано специальное, «глубинное» рентгенологическое обследование. Вердикт профессора был: «Ничего опасного не видно. Продолжайте делать уколы ещё месяц». На очередном осмотре Любовь Семёновна продолжала настаивать на своём диагнозе, а когда мой отец сказал, что вот профессор Эйнис… то она не дала ему даже договорить: «Да что мне ваш Эйнис! Я ясно вижу то, что вижу! И никаких иных объяснений это не может иметь! Всё равно вы придёте к тому, о чём я говорила вам раньше!» Мой отец, конечно продолжал свято верить в профессора и его успокаивающий диагноз. Пока что на лето родители сняли дачу в «Отдыхе» по Казанской дороге (строго говоря – как и всегда – одну комнату с террасой). Оттуда я ходил в туберкулёзный санаторий на другой стороне железной дороги, где медсестра делала мне инъекции стрептомицина по-прежнему три раза в неделю.

Только весной 1955 года, находясь в крымском санатории им. Артёма в Ялте, я узнал от тамошних моих врачей, какому риску я подвергался, получив подряд 6о инъекций стрептомицина! Оказалось, что стрептомицин после какого-то критического количества инъекций мог иметь тяжёлые побочные эффекты: было несколько случаев значительной потери слуха, а также случаи активного обострения процесса, когда бактерии не умирали, а обретали новую силу, то есть становились новой, усиленной разновидностью бактерии Коха! Эти же врачи рассказали, как знаменитый московский профессор Рубинштейн лечил свою племянницу только стрептомицином, и в итоге у неё возникла катастрофическая картина заболевания с перерождением палочки Коха. Племянница Рубинштейна приехала в Крым, когда никакие врачи и никакие средства спасти её уже не могли…

Тоскливо текло лето 1954 года. Я с удовольствием прочитал новую повесть Эренбурга «Оттепель», напечатанную в журнале «Знамя» в мае. Она стала первой ласточкой нового времени, действительным символом небольшого потепления внутреннего климата страны. Прочитал я с большим удовольствием и его роман «Буря», а также ряд ранних повестей. «Буря» произвела на меня огромное впечатление, прежде всего, своим языком – роман казался переводом с французского! До тех пор мне не приходилось читать подобной прозы на русском – я имею в виду советских писателей. Книга буквально брала за душу. Единственное в то время описание трагедии «Бабьего Яра» потрясало своей документальностью и казалось живым свидетельством первой известной трагедии Холокоста на территории СССР.

Недруги Эренбурга – Шолохов, Симонов – корили его за его «космополитизм», но в действительности литературное мастерство Эренбурга было совершенно отличным от подавляющего большинства советских писателей.

«Бурю» я перечитывал с тех пор много раз, и нужно сказать, что в годы нашей молодости находил очень много поклонников романа среди своих знакомых – девушек и юношей.

Так что в то лето моим главным занятием было чтение. Я решил дать себе отдых от скрипки на целый месяц, а потом начал понемногу снова свои занятия, хотя далеко не такие интенсивные, как прежде.

В посёлке Отдых состав владельцев дачного кооператива был смешанным: в Кратове, Отдыхе и на 42 км было большое количество владельцев еврейского происхождения. Были, конечно, русские, редкие грузины (в частности композитор-песенник Варламов – старый знакомый моего отца), но еврейских и смешанных семей было, наверное, большинство. Тут жили люди «торгового сектора», инженеры, врачи, несколько преподавателей вузов, а молодёжь в основном принадлежала к семьям интеллигенции. В Кратове жил наш бывший учитель математики в ЦМШ – Самуил Ефремович Каменкович. Там же была дача знаменитого скрипача Мирона Борисовича Полякина, жена которого была соученицей моей мамы ещё по витебской гимназии. Иногда вечерами мы навещали их дом. Дочь Мирона Борисовича и Веры Эммануиловны – Фрида училась в ЦМШ на год позднее меня. В то лето я смог прикоснуться к инструментам великого артиста. Это были скрипки мастеров