История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

в программу Конкурса скрипачей имени Жака Тибо. Это был Концерт № 2 Анри Вьётана, «Цыгана» Равеля, Каприс Паганини № 4, «Фантазия» Шумана-Крейслера и нескольких других его коронных пьес. Той же весной, когда мы заканчивали ЦМШ, Соболевский и Нелли Школьникова были посланы в Париж для участия в Конкурсе им. Тибо. Как известно Школьникова завоевала первую премию, а Соболевский – вторую. Это было внушительным успехом. Как и у Леонида Когана двумя годами раньше, у Школьниковой и Соболевского сразу же появились концерты по Советскому Союзу и в лучших залах Москвы и Ленинграда.

В те годы все мы посещали концерты своих старших знаменитых коллег – Буси Гольдштейна, Леонида Когана, Рафаила Соболевского, Игоря Ойстраха, Эдуарда Грача, Виктора Пикайзена, Юлиана Ситковецкого.

Превалирование в советской скрипичной школе виртуозноромантического начала было совершенно очевидным, но ничего другого моё поколение тогда не знало и не слышало, за исключением короткого визита Иегуди Менухина в конце 1945 года. Тем не менее, каждый концерт доставлял слушателям огромное удовольствие от игры виртуозов мирового класса, а иногда, в небольших, «мелких пьесах» – исполнение Игоря Ойстраха, Ситковецкого или Соболевского оставалось в памяти навсегда. Скрипичный мир Москвы был интересным и многообразным. Каким скромным и однообразным (за исключением нескольких имён среднего и старшего поколения) этот мир выглядит сегодня – и не только в Москве – во всём мире!

Где-то в весенние месяцы 1954 года произошёл довольно странный инцидент. Я выразил Цыганову своё желание сыграть пьесу Блоха «Баал Шем», или, как она называлась в Москве – «Импровизация». Это изумительное сочинение играли поколения скрипачей, но после 1948 года оно стало по существу запрещённым. Пьеса эта основана на древнееврейских напевах, одному из которых, по мнению некоторых искусствоведов, уже 3 тысячи лет. Мой профессор пришёл в кабинет проректора Георгия Антоновича Орвида и сказал: «Мой студент Штильман хочет играть «Баал-Шем» Блоха. Я не знаю, как быть…Что вы посоветуете по этому поводу?» «А что тут советовать? Пусть играет!» – ответил моему учителю Георгий Антонович. «Да, но ведь… вы же понимаете, нам не рекомендовали даже пьесы Крейслера для учебных планов». «Я не вижу никаких проблем с этим», – снова сказал Орвид. Цыганов был настойчив: «А что ещё можно теперь играть?» «Всё, что хотите!»

Георгию Антоновичу Орвиду этот разговор и, главное, вопрос Цыганова относительно моего желания играть «Баал Шем» показался не очень лояльным в отношении меня. Он просил своего сына Игоря передать мне, что «вопрос Цыганова в связи с твоим желанием играть Блоха очень не понравился отцу, и он просил меня передать тебе это». Я был признателен своему другу, который взял на себя в этом деле довольно деликатную миссию и проявил себя в высшей степени верным другом. Меня уже тогда насторожил этот случай и, как мне показалось, подобное произошло не случайно и может иметь продолжение в будущем. В чём я, к сожалению, не ошибся

* * *

После финской войны навязчивой идеей советских военнофизкультурных властей стал лозунг – «Все на лыжи!». Всякий лозунг, брошенный партией в те годы, становился тотальным. Так и для этой параноидальной идеи не могло быть никаких исключений. Действительно, финская кампания продемонстрировала важность хорошего владения лыжами в войне в заснеженных лесах. Финны с детства отлично ходили на лыжах. Это было для них элементарным средством передвижения – ведь при глубоких снегах даже верховая лошадь далеко не всегда могла пройти необходимый путь. В ту войну «летучие» батальоны финских лыжников наносили внезапные и болезненные удары по частям Красной Армии. Помню часто слышанную от взрослых фразу: «Финны в лесах сильно «причёсывают» наших…Тяжел о им там воевать»

Вероятнее всего, лыжные части красноармейцев действительно уступали финским солдатам в скорости и умении ориентироваться в лесу. И вот, с тех пор, ещё с сорокового года в программы школьной физкультуры были введены обязательные лыжи – пробеги, тренировки, соревнования. С одной стороны это было довольно полезным для большинства школьников, обладавших достаточными физическими данными для этого вида спорта. Далеко не все студенты-музыканты могли выдержать даже медленный бег на один километр. Ну, а на 12 километров? Именно 12 километров нам, новым студентам было необходимо «сдать» в Измайловском парке – сдать, как такой же важный зачёт по предметам музыкальным – специальности или гармонии. Иначе это могло стать препятствием для допуска к полугодовому «техническому зачёту» по специальности!

Я попытался объяснить физкультурному врачу в Консерватории, что сравнительно недавно у меня отмечалось повышенное давление крови, и мне кажется, что 12 км для меня всё же чрезмерная нагрузка. Врач с каменным лицом измерила мне давление и отказалась назвать цифры. Я настаивал. Оказалось, что 145/&5, что для моего восемнадцатилетнего возраста было всё же немного выше нормы. «Но дан приказ…», как пелось в песне. Какие там повышенные давления? Обеспечить юо% явку на лыжи и баста! Никаких исключений!

В середине ноября начались еженедельные многочасовые поездки в Измайлово для подготовки этого пробега. Эти тренировки, несомненно, шли в ущерб нашим профессиональным занятиям – почти невозможно было после таких «радений» играть на скрипке или на рояле. Помню многих моих соучеников – несчастных, тащившихся по лыжне из последних сил, и буквально падавших в конце такого «спортивного» пробега. Не помню, как я дошёл до конца дистанции, помню только, что к вечеру на мне, что называется «лица не было». А на следующий день я заболел тяжёлой катаральной ангиной. Я никогда до того не болел ангинами, но теперь это заболевание стало посещать меня буквально каждые две-три недели.

Не было времени обращать внимание на своё состояние, не было времени для посещения врача-специалиста. В итоге я свалился с ног в первых числах января, но, выйдя через десять дней, сдал всю сессию и родители отправили меня с Мишей Хомицером в бывший Дом творчества кинематографистов «Болшево», перешедший теперь на несколько лет почему-то в ведение Министерства культуры.

Мой друг продолжал заниматься там на «немой виолончели» – то есть на деревянном приспособлении, состоявшем только из грифа и струн. Это давало главным образом возможность тренировки пальцев левой руки, так как ни о каком действительном звуке без дек не могло быть и речи. И всё же Миша упорно занимался. Я же безучастно лежал. Только иногда меня оживляла игра на бильярде. Так я познакомился с профессором Яковом Владимировичем Флиэром. Собственно я знал его, как пианиста давно. С 1950 года с моим другом Николкой, который был членом детского клуба Дома учёных, часто посещали там выступления Флиэра. Он был нашим любимцем. Яков Владимирович был отчаянным бильярдистом, а я впервые