История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

входящим в класс, где уже почти одержал над нами свою «победу» Трошин. Дмитрий Михайлович приехал после пяти часов. Экзамен продолжался ещё свыше двух часов! Наконец около восьми все пошли для обсуждения в кабинет А.В.Свешникова. За окнами было уже темно, когда нам раздали ведомости.

Трошин кое-кому уже поставил в ведомость «неуд», перправленный на «пос», но мне почему-то не поставил. Возможно, не успел. Потом Цыганов детально рассказал все перипетии обсуждения в кабинете ректора. За пятнадцать минут до конца экзамена он вышел из класса и прошёл в кабинет Свешникова. Там, как он позднее рассказывал, он сообщил Александру Васильевичу, что если Трошин осуществит свой план, то в скором времени ему, Трошину, самому придётся играть на международных конкурсах и поступать в лучшие оркестры страны. Свешников его успокоил и они вдвоём дожидались прихода Кузнецова, Трошина и Багировой.

По словам Цыганова, во время обсуждения, когда речь зашла обо мне, Александр Васильевич просто приказал Трошину: «Этому абитуриенту поставьте проходной балл!» Это означало спасительную тройку! После чего Александр Васильевич взял мою экзаменационную ведомость из рук Трошина и проверил своими глазами, что его приказ выполнен!

Произошло действительное чудо – такими именно для меня и выглядели все события того тяжёлого дня. Если бы Александр Васильевич не слышал меня на вступительном экзамене, кто знает… Скорее всего судьба повернулась бы ко мне не столь благосклонно.

Трошину было также указано переделать «неуд», уже поставленный в ведомость моей соученицы Юлии Дризиной, на «пос», то есть на тройку. Этих троек хватило нам всем для успешного поступления в Консерваторию.

Остальные экзамены – гармонию и музыкальную литературу я сдал на четвёрку и пятёрку и у меня таким образом было более чем достаточно баллов для зачисления в Консерваторию.

Совершенно выбившись из сил, я находился несколько дней после экзамена в очень подавленном состоянии. Встреча с Трошиным хотя и не была сюрпризом, но её реальность всё же произвела на меня тяжёлое впечатление и осталась в памяти в чём-то очень близким к изгнанию моего отца с работы тремя годами раньше. Ну, а теперь можно было немного передохнуть. До начала первого учебного года оставалось немногим больше двух недель.

* * *

Много лет спустя я часто задавал себе вопрос – действительно ли Свешникову понравилась моя игра настолько, что он без раздумья (хотя и, возможно, с «подачи» Цыганова) столь решительно меня поддержал? Не стояло ли за этим что-то ещё? В принципе я задавал себе эти вопросы (возможно и ненужные) спустя много лет, уже даже не только окончив Консерваторию и аспирантуру, но и успев приехать в Америку и начать свою работу в Метрополитэн опере.

Мы с отцом часто вспоминали, что заезжая иногда в те далёкие времена за мной на машине, и ожидая меня в раздевалке Консерватории, всякий раз проходя мимо, Александр Васильевич здоровался с ним, даже и на большом расстоянии.

В 30-е годы А.В.Свешников был хормейстером на радио, а мой отец дирижировал многими программами для так называемого «детского вещания». В начале тридцатых началась очередная «чистка» и Александра Васильевича «вычистили» с работы на московском радио, как «служителя культа», так как до революции Свешников был регентом церковного хора. Страшное «преступление»! Даже за давностью лет.

Мой отец отлично помнил, как совершенно удручённый Александр Васильевич спускался по лестнице и, встретившись с ним глазами, мой отец поздоровался. Мог ли он запомнить в такую минуту столь незначительный штрих? Может быть, и не помнил, а может быть что-то и отложилось в его памяти – ведь в тот момент хоть один человек поздоровался с ним после всего происшедшего! Кто знает… Мне бы хотелось верить даже и сегодня, что Александру Васильевичу понравилось тогда моё выступление, но как бы то ни было, студентом Московской Консерватории я стал благодаря его твёрдой поддержке. Позднее я также был ему обязан и своим поступлением в аспирантуру. Я всегда с благодарностью вспоминаю его имя, как и имена Г.А.Столярова (кстати, бывшего перед войной профессором Консерватории и проректором), И.Г.Гусева, генерала И.В.Петрова, В.П.Ширинского. Были люди!

* * *

Оставшиеся до начала занятий в Консерватории две недели, я с мамой провёл на даче на станции «Челюскинцы». Мы там находились по приглашению многолетнего приятеля отца – скрипача Ильи Борисовича Швейцера. В то время он уже не один год работал в оркестре Кинематографии. Илья Борисович, или, как его звали друзья – «Ильюша», был солидным скрипачём и отличным музыкантом. Много лет он руководил своим струнным квартетом, где виолончелистом был его брат. Он родился и учился в Одессе, и был, как уже говорилось, другом Давида Ойстраха в течение всей его жизни.

Дача предстаяляла собой обычный подмосковный летнесезонный дом, где в это время также обитал харьковский дядя Ильи Борисовича с двумя сиамскими котами, принадлежавшими Ойстраху. Всемирно известные артисты, как и всё человечество, делится на «собачников» и «кошатников». Пабло де Сарасате, был, например, кошатником, а Фриц Крейслер – страстным собачником. Давид Ойстрах всю жизнь обожал своих кошек – все они были породы «сиамских» – голубоглазых, с коричневыми ушками и хвостом и со светло-бежевой шёрсткой. Они были очень дружелюбными и симпатичными соседями. Я же с детства любил кошек и они, сразу почувстовав во мне «своего», часто подходили «пообщаться» – потереться об ноги, а утром – проверить встал ли я уже.

Отдых, однако, как-то «не шёл». Слишком огромным было перевозбуждение нервной системы. Вероятно, в моём случае мне нужен был минимум месяц, чтобы придти в себя.

Самым интересным, связанным со Швейцером, вероятно всё же была его тётя. Это была не простая тётя. Это была Розалия Землячка!

Да, да! Та самя Землячка, «прославившаяся» вместе с Белой Куном в Крыму во время Гражданской войны.

(Вот небольшой фрагмент о ней из Интернета:

«Всегда и со всеми была суха и замкнута и, можно сказать, совершенно лишена личной жизни. Многие считали ее равнодушной, а большинство боялось и ненавидело. Один из ветеранов партии, «последний из могикан» дореволюционной РСДРП, рассказывая о большевичке Розалии Землячке, долгие годы руководившей органами партийного и советского контроля, так оценил одно из ее качеств: «Кого полюбит – для тех землячка, кого не взлюбит – для тех болячка».

Умерла Землячка в 1947 г. Прах ее, как и многих других палачей собственного народа, погребен в Кремлевской стене.

Сергей ЧЕННЫК

Первая крымская N 87,19 АВГУСТА/25 АВГУСТА 2005).

Илья Борисович какое-то время даже жил в квартире тёти на правах племянника в «Доме на набережной» – Доме правительства. Правда, после смерти тёти, ему предложили в кратчайший срок