История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

задач. Остальные экзамены беспокойства не вызывали, но тень Трошина витала над нами всеми, кому грозил изначально «неуд» по истории СССР из-за нашего, совершенно неудобоваримого для него происхождения и фамилий. Понятно, что с двойкой по любому предмету стать студентом было невозможно. Но это было пока ещё в будущем. Начинались экзамены, естественно, с прослушиваний по специальности, а потому и все силы следовало приложить для максимально-эффективной подготовки.

* * *

За несколько дней до экзамена по специальности я совершенно физически обессилел. На предпоследней репетиции Цыганов это, конечно, заметил и сказал мне, чтобы на следующий день я вообще не прикасался к скрипке, а только бы немного гулял и ел шоколад – хотя бы съел одну коробку конфет (он сам любил сладкое, и совет этот дал не без некоторого удовольствия). Через день я должен был придти к нему для последней репетиции, но он взял с меня слово, что заниматься дома я до того не буду. Мне всё это казалось огромным риском, но его опыт полностью себя оправдал.

Через день я пришёл на последнюю репетицию почти что свежим, уверенно исполнил всю программу без предварительно разыгрывания, и ушёл домой, провожаемый добрыми напутствиями своего профессора. Он лишь рекомендовал мне поиграть вечером «вполноги» один час, чтобы проверить самые трудные места в Каприсах Паганини.

Итак, настал день приёмного экзамена по специальности. Он проходил в 42-м классе на четвёртом этаже. Там была небольшая эстрада. Говорили, что именно в этом классе в 1934-м году имела место историческая встреча Яши Хейфеца со студентами Московской Консерватории.

Когда я вышел на эстраду, ко мне обратился председатель жюри профессор К.Г.Мострас. Он попросил сыграть только две части из Партиты ре-минор Баха и дал точные инструкции относительно сокращения повторений. Едва я начал играть, как в класс вошёл ректор Консерватории А.В.Свешников. Этот его случайный приход на приёмный экзамен оказался для меня редкой удачей. Я сыграл две части баховской Партиты с максимальной сосредоточенностью и глубиной, на которую был способен. Вторая часть – «Жига» – была сыграна технически законченно, легко и свободно. Едва я закончил играть эти две части, как вошла секретарь и вызвала Свешникова для каких-то, вероятно, срочных дел.

Комиссия слушала мою игру очень внимательно и благожелательно. Я сыграл ещё Каприс Паганини № 19 и экспозицию 1-й части Концерта Хачатуряна. Затем Константин Георгиевич Мострас извинился и меня прервал – этой программы было вполне достаточно, что оценить моё выступление. Играло всё же около 6о кандидатов, и время было дорого.

Экзамен прошёл в высшей степени успешно, и я тогда не подозревал, каким важным было даже краткое присутствие А.В.Свешникова.

По литературе и русскому языку я сдал экзамены без всяеих проблем – в обоих случаях я получил «отлично». Теперь предстояла встреча с Трошиным.

Мы его увидели до экзамена в коридоре третьего этажа. Это была серая личность во всех отношениях – невысокого роста, немного седеющий, в сером костюме, он производил самое заурядное впечатление. В качестве членов экзаменационной комиссии должны были присутствовать профессора Б.В.Кузнецов и М.Н.Тэриан. Михаил Никитич Тэриан не приехал со своей дачи, ссылаясь на то, что у него заболел зуб (у него их всего было не больше четырёхпяти, но всё могло быть). Таким образом, в приёмной комиссии остался из объективных людей только один Борис Евгеньевич Кузнецов, знавший профессиональный уровень каждого из нас.

Вызывали по алфавиту. К моему удивлению, к нашей соученице Лиле Бруштейн Трошин практически не придирался и у неё осталось вполне радужное впечатление от встречи с ним. Она получила «четыре». Дальше пошло хуже. Абитуриенты, которым он ставил четвёрки или пятёрки свои ведомости получали довольно скоро. Тем же, кому он запланировал ставить два балла, ведомости не выдавались до самого конца. Вскоре один из моих приятелей, Миша. Б. также поступавший к Цыганову, вышел смущённо улыбающимся и удовлетворённым – он пока единственный получил пятёрку, хотя это не была ни его заслуга, ни его недостаток. Просто он удовлетворял строгим расовым «критериям» нашего «экзаменационного палача».

Дошла очередь, наконец, и до меня. Я вытащил билет, и у меня было минут пять для подготовки. Главный вопрос о предреволюционной России я знал достаточно хорошо, но второй вырисовывался не так уж чётко – это был вопрос о бесоконечных российско-польских войнах в 18 веке.

Едва я начал отвечать по своему билету, как Трошин тут же стал меня перебивать – то ему не нравилось употреблённое слово, то он старался сбить с толку, сразу задавая не относящиеся к делу вопросы – словом, хотя я и был готов к такому ходу «допроса», но всё же это вызвало во мне неожиданное раздражение и желание не дать ему возможности заткнуть мне рот и выпроводить вон. Я стал его перебивать, не отклоняясь от темы, он же старался перебивать меня как можно чаще – всё это никак не напоминало экзамен, а было похоже именно на допрос. К удивлению своему я заметил, что его ассистентка Багирова смотрит на меня вполне дружелюбно и даже с некоторой симпатией. Она задала два вопроса после затянувшегося «собеседования» по первому вопросу билета. На оба вопроса я чётко ответил. По второму вопросу билета было ясно, что и сам Трошин не слишком в курсе дел по истории русско-польских конфликтов. Он несколько раз снова перебивал меня, но мне удалось закончить ответ на второй вопрос самому. Я видел по лицам Кузнецова и Багировой, что они ясно на моей стороне, но… но что могло произойти дальше, они, пожалуй и сами не знали. В таких случаях очень часто по лицам людей можно прочесть многое.

У меня было ясное ощущение, что Трошин поставит мне «неуд» и потому я немедленно позвонил домой, чтобы сообщить об этом маме. Она страшно заволновалась, хотя и должна была быть вполне готовой к такому повороту событий. Приехал в Консерваторию мой отец между двумя «сменами» звукозаписи. На наше счастье из дверей класса, где проходил экзамен вышел Борис Евгеньевич Кузнецов. Он подошёл к отцу и сказал: «Тэриан не приехал на экзамен. Я не могу один бороться с этим бандитом (так и сказал моему отцу!) Позвоните Цыганову и попросите его срочно приехать сюда. Это совершенно необходимо!» Мы позвонили Цыганову, но у него никто не подходил к телефону. Моя мама начала звонить ему беспрерывно, пока, наконец, не прорвалась. Оказалось, что в квартире Цыганова циклевали полы, и он не слышал телефонных звонков. Без лишних вопросов, Цыганов сказал, что едет в Консерваторию. Я увидел его в летнем пальто,