История скрипача. Москва. Годы страха, годы надежд. 1935-1979 - Артур Давидович Штильман

Василия Петровича Ширинского в школе уже не было, с новым директором Розановым разговаривать было бесполезно. Мой отец обратился к В.Чернышёву, неплохо ко мне относившемуся – он заведовал струнным отделением ЦМШ. «Это не мы, Давид Семёнович!» – с уверенностью сказал отцу Чернышёв «Это репертком Комитета по делам искусств. Мы конечно представили Артура на этот концерт, Но его имя, как и несколько других они вычеркнули. Мы к этому не имеем никакого отношения». «Вы понимаете, что это скверно пахнет?» – спросил Чернышёва мой отец. «Да, – ответил он, – но мы в этом не виноваты». Тем дело и кончилось.

В следующий раз я играл в Малом зале только после смерти Сталина – в апреле 1953 года.

* * *

Осенью того же 1951 года мы с отцом пошли на концерт Леонида Когана – его первый концерт в Большом зале Консерватории после победы на Брюссельском конкурсе. Тут мы услышали большую часть его программы, исполненной в Брюсселе и прежде всего всей Сонаты № 3 до-мажор для скрипки соло Баха. С этого сочинения лауреат начал свою программу концерта. Большинство из нас не слышало в его исполнении эту Сонату, да и где это можно было услышать, если Когану нигде не давали выступать?

Но теперь мы могли полностью насладиться его игрой, превосходной передачей музыки Баха – поразительной чистотой звука,

совершенной аккордовой техникой обеих рук, серьёзной и глубокой трактовкой бессмертной музыки этой Сонаты, совершенством воплощения формы каждой её части. Словом, Коган подтвердил всем сомневавшимся в справедливости его победы (а были и такие!), что он является, вероятнее всего, одним из самых выдающихся скрипачей нашего времени. Второе отделение концерта было посвящено различным пьесам, в том числе и Паганини. Его исполнение вариаций Паганини на темы оперы Паизиэлло «Прекрасная мельничиха» вызвало всеобщий восторг слушателей. С того момента концерты Леонида Когана всегда собирали полный Большой зал – его приходили слушать не дипломаты и рафинированная часть московской публики, а студенты Университета, ученики музыкальных школ со своими педагогами, люди к музыке отношения не имевшие – инженеры, научные работники, учёные – состав его слушателей был самым широким и можно сказать – демократическим.

Помню, как в антракте этого концерта мой отец встретил своего старого знакомого – скрипача Лукацкого. Это был седой человек невысокого роста, погруженный в себя, с удручённым выражением лица. Он рассказал отцу, что его недавно выгнали с работы в одной из музыкальных школ. Формулировка была такая – «плохой характер, не позволяющий установить продуктивные и деловые отношения с коллегами». О качестве его работы, понятно не было ни слова. Это был типичный образец антиеврейской «чистки». Лукацкий рассказал отцу, что он нигде не может найти никакой работы, и что он написал письмо Сталину, где рассказал обо всём происшедшем и просил отпустить его в Израиль, так как он чувствует свою абсолютную ненужность здесь, в СССР. Ему казалось, что в такой ситуации нечего терять. Но даже и в такой ситуации было что терять – как и следовало ожидать, вскоре Лукацкого арестовали, и теперь уж он не мог жаловаться на безработицу и свою ненужность – он оказался «нужным» ГУЛАГу. В году примерно 1955 его выпустили, но он, как и многие выпущенные по хрущёвской амнистии, прожил недолго и вскоре умер.

Эта история великолепно иллюстрировала ситуацию в стране. Рядовой гражданин страны Советов, живший всё свою жизнь после революции, не слишком думая о своём происхождении, пока ему не дали об этом понять со всеми вытекавшими отсюда последствиями – изгнанием с работы, невозможностью устроиться нигде. В принципе вполне законным было его письмо главе государства, «ответ» на которое был совершенно в духе времени – быстрый арест. После написания и отправки своего письма. Лукацкий стал жертвой не только антисемитской политики правительства своей страны, но и жертвой собственных иллюзий относительно своих прав вообще и законного права написать письмо самому вождю. Это были чрезвычайно опасные иллюзии, за которые пришлось несчастному московскому скрипачу платить по самой высокой ставке – лишением свободы, заключением в концлагерь, а вскоре после смерти вождя встретить, хотя и на свободе, свой собственный конец – слишком ранний для его возраста, но в таких обстоятельствах – конец неотвратимый и закономерный.

А пока что – холодный страх ждал нас за каждым углом улицы – днём и ночью.

* * *

На протяжении всей Якиманки, ведущей от Каменного моста к Калужской площади и далее до самой Калужской заставы, на каждом углу каждого квартала с осени 1951 года стояли люди в штатском – зимой в ватных штанах и валенках, стандартных коричневых или синих пальто с меховыми воротниками и в шапках-ушанках. Летом они носили также синие или коричневые плащи и кепки. Некоторые даже не утруждались снимать военные «галифе» и одевать штатские брюки. Возможно, это были офицеры. Они не слишком скрывали суть своей работы – подходили друг к другу, обменивались несколькими фразами, опять расходились по своим углам. Зимой каждые четыре часа приезжала смена на автобусах – забирали одних и высаживали других. Такая же картина была на Арбате – главной трассе Сталина на свою дачу – там также повсюду стояли «топтуны» как их тогда называли На Каменном мосту они делали вид, что просто прогуливаются по мосту. Одним словом все главные улицы, ведшие к аэродрому Внуково или к сталинской даче, были под самым пристальным контролем днём и ночью.

Я часто ходил из школы пешком до дома, если не нужно было носить скрипку, и потому был живым свидетелем видимых изменений жизни на улицах Москвы. Такие экстраординарные меры предполагали какие-то грядущие грозные события, которые нам казались совершенно однозначно угрожавшими всем нам. О глубинном смысле этих мер мы, конечно, ничего не знали, но явная угроза, что называется, «висела» в воздухе Москвы – в отличие от 1945 года она была уже видимой, а не только «слышимой» в очередях и на улице. Впрочем, на этот раз одно дополняло другое. «Партия и народ» в этом важном деле, были как видно действительно едины. Хотя, естественно, слово «народ» выражало в то время поддержку большинством населения любых мер против кого угодно – до такой степени был нагнетён массовый психоз и истерия перед «англо-американскими империалистами и их наймитами». Как смешно сегодня звучат эти слова! Но это сегодня, а тогда…

Тогда были бы актуальными забавные слова, придуманные