Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

Несколько газет посвятили его выступлению свои первополосные материалы. Отвечая на один из вопросов, Черчилль заговорил о новом подходе, вновь подразумевая полезность проведения саммита, сказав: «…мы должны пытаться добиться мирного сосуществования, по-настоящему хорошо пытаться». Он вспомнил и свою речь «железного занавеса»: «Я помню свою речь в Фултоне шесть лет назад, которая была не очень тепло встречена в Соединенных Штатах, потому что ее сочли антирусской и антикоммунистической. Но я не антирусский, я решительный антикоммунист».

Проведенное Черчиллем разграничение служило его собственным интересам, однако он искренне стремился играть конструктивную роль на мировой арене в это, названное им «мрачным», время. В отель Statler, ставший в 1977 году отелем Capital Hilton, Черчилля и его свиту сопровождал Хэгерти. По словам пресс-секретаря президента, помощники премьер-министра беспокоились, что Черчилль будет запинаться, отвечая на вопросы, «которые он не видел заранее и которые будут задаваться ему на месте». Несмотря на всю обеспокоенность, «старый джентльмен», по оценке Хэгерти, «провел встречу великолепно».

Оценки, сходные с той, что дал Хэгерти, прозвучали и в комментариях американской прессы – на встрече в Национальном пресс-клубе было свыше 850 представителей четвертой власти. Некоторые газеты, в том числе New York Times, вашингтонская Evening Star и New York Herald Tribune, опубликовали полный текст вступительного слова премьер-министра и ответы на заданные ему вопросы. Washington Post посвятила событию редакционную статью под заголовком «Голос мастера» и поместила целую подборку фотографий встречи. Первый же заданный Черчиллю вопрос, пусть и не напрямую, отражал сообщения о разногласиях между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами: «В Квебеке в 1943 (или в 1944) году вы и мистер Рузвельт говорили о “жаркой дружбе” между двумя странами. Какова температура этой дружбы сейчас?» «Нормальная» – громогласно провозгласил Черчилль. После чего он практически дословно повторил произнесенные за обедом в субботу с лидерами Конгресса хвалебные слова в адрес президента: «Я рад, что генерал Эйзенхауэр оказался во главе вашей страны в тот момент, когда ей выпала судьба стать во главе мира». И хотя Post в своей статье назвала его «сгорбленным пожилым джентльменом», премьер-министр продемонстрировал достаточно политической ловкости, чтобы обойти разногласия и ассоциировать себя с президентом, пользовавшимся тогда 60-процентным уровнем поддержки американцев.

Пока Черчилль в очередной раз говорил о важности и значимости «особых отношений», официальное коммюнике, подводящее итог «нескольким дням плодотворного дружеского общения», разлетелось по информационным агентствам всего мира. Слова «мы», «наши» и «договорились» мелькают по всему тексту в его разделах «Западная Европа», «Юго-Восточная Азия» и «Атомная проблематика». О каких бы то ни было разногласиях не было сказано ни слова.

После обеда в свой последний день в Вашингтоне Черчилль переехал из Белого дома в британское посольство. На ужине в посольстве в тот вечер президента представлял сидевший рядом с премьер-министром вице-президент Ричард Никсон. Никсон встречал Черчилля, когда он прилетел в Вашингтон и провожал его на следующий день при отлете. В дневнике он приводит несколько прямых цитат из высказываний Черчилля – будто он записывал их разговор на магнитофон. Отвечая на вопрос об успешности конференции, Черчилль якобы сказал: «Я всегда испытываю вдохновение и прилив сил в вашей великой новой стране». Речь зашла о коммунистической угрозе, и он отметил: «Думаю, я сделал против коммунистов столько же, сколько [сенатор Джозеф] Маккарти сделал для них». Никсон спросил, почему в Британии не любят Маккарти, сенатора от штата Висконсин, утверждавшего без каких бы то ни было доказательств, что федеральное правительство заполнено коммунистами. «В Британии не могут понять, – ответил премьер-министр, – почему Сенат не расследует все обвинения против его финансовых злоупотреблений и других нарушений как в ходе избирательной кампании, так уже и на посту сенатора». Никсон поспешил сказать, что, «вероятно, сенаторы не хотят создавать прецедент, расследуя дело против коллеги, опасаясь, что в один прекрасный день сами могут стать предметом такого расследования». Слова эти в устах Никсона звучат как предзнаменование. Двадцать лет спустя расследование Конгрессом связанных с Уотергейтом злоупотреблений и нарушений самого Никсона привело его к преждевременной отставке с поста президента.

В то время, когда Никсон говорил с Черчиллем, Маккарти и его кампания «Красной угрозы» подверглись ожесточенной критике со стороны демократов, независимых либералов и части прессы. Но всего за два дня до ужина в посольстве Никсон выступал на собрании республиканцев в родном штате Маккарти Висконсине, и некоторые его высказывания напрямую перекликались с тем, что говорил сенатор. В самом начале своей речи он раскритиковал провалы администрации Трумана и его Государственного секретаря Дина Ачесона: «Внешняя политика Ачесона прямым образом ответственна за потерю Китая, и, если бы Китай не был потерян, не было бы Корейской войны и нынешнего кризиса в Индокитае». «Неистовая речь Никсона», как ее охарактеризовала New York Herald Tribune, стала началом кампании республиканцев в промежуточных выборах 1954 года и была встречена бурными аплодисментами трех тысяч собравшихся. Президент, как обычно, собственную политическую руку припрятал и отправил в межпартийную борьбу своего заместителя. Тем не менее в ноябре, на первых промежуточных выборах президентства Эйзенхауэра, республиканцы утратили большинство и в Палате представителей, и в Сенате.

Последним актом почти пятидневной конференции во время уикенда стала публикация документа, названного в редакционной статье New York Times «Новой Атлантической Хартией». Тон состоявшей из шести пунктов совместной «Декларации» двух лидеров задавал первый же из них: «В духе тесного товарищества мы продолжим свои усилия по обеспечению мира во всем мире, основанного на подтверждаемых нами принципах “Атлантической Хартии”». Возвышенный, написанный в духе сотрудничества и ориентированный на будущее текст избегал упоминаний коммунизма и раскола между Востоком и Западом, хотя и отстаивал «самоуправление» и «независимость» в особенности «оказавшихся в подневольной зависимости ранее суверенных стран» и «наций, разделенных против их воли». Далее в заявлении предлагалось замедление гонки вооружений и поиск путей перевода «могущественных ядерных сил… на службу обогащения, а не уничтожения человечества».

Составленный Эйзенхауэром, Черчиллем и их сотрудниками документ не имел такой же исторической значимости, как оригинальная «Атлантическая хартия», но стал подтверждением серьезного совместного подхода к миру, разительно отличающегося от того, который существовал летом 1941 года. Он также отражал дух «тесного товарищества», который по завершению конференции хотели передать миру обе страны. В своей совокупности все заседания оказались намного более продуктивными, чем стороны рассчитывали до начала переговоров, и достигнутые на них взаимопонимание и дух сотрудничества сохранялись еще долгое время. Через девятнадцать месяцев, уже когда премьер-министром Великобритании был Энтони Иден, правительства двух стран опубликовали еще одно совместное заявление, названное «Вашингтонская декларация», напрямую затрагивающее соперничество холодной войны, коммунизм и «восхваление и превозношение советского коммунистического государства».

Эйзенхауэр видел немалую ценность в таких сделанных от имени