Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

временами было практически невозможным. Но по всяким мелким признакам было понятно, что, как говорил его секретарь [Монтагью Браун], он все понимал… Например, он заметил портрет фельдмаршала Монтгомери в парадном кабинете президента. Он просто посмотрел на него и пожал плечами – жест более красноречивый, чем тысяча слов». Уитман, со временем ставшая главой личного аппарата Нельсона Рокфеллера в течение двух с лишним лет его пребывания на посту вице-президента с конца 1974-го до начала 1977 года, подвела итог этому визиту, отметив, какое значение он имел для президента и какое он ему доставил удовольствие: «Черчилль совершил это дальнее путешествие, чтобы возобновить их дружбу. Видеть сэра Уинстона – все равно что видеть историю, героическую и возвышенную».

По возвращении в Лондон Монтагью Браун подготовил для британского посла в Вашингтоне сэра Гарольда Каччи «частный и конфиденциальный» меморандум о визите в Белый дом, оказавшийся более откровенным чем то, что он написал в своих мемуарах. Эдварда Марроу, в частности, в какой-то момент он назвал «змеей», а Черчиллю воздал должное за «сглаживание раздражения», вызванного нападками Монтгомери.

Общение между Черчиллем и Эйзенхауэром Монтагью Браун видел во многом в том же свете, что и Энн Уитман. «Все три дня нашего пребывания в Белом доме президент относился к сэру Уинстону с огромным вниманием и заботой и проводил с ним много времени», – писал помощник Черчилля. Говоря об Эйзенхауэре, он отметил, что «рабочий день президента начинается в половине девятого утра и продолжается до обеда, после чего он либо отдыхает, либо делает легкие физические упражнения». Монтагью Браун работал с Черчиллем с сентября 1952 года и видел намного более энергичный и насыщенный распорядок дня своего шефа. В какой степени его наблюдения за Эйзенхауэром точны, мы не знаем. Однако к 1959 году президент уже перенес инфаркт в 1955 году, непроходимость кишечника в 1956-м и инсульт в 1957-м. Менее напряженный, более расслабленный график работы на заключительном этапе его второго срока был вполне объясним, хотя каждый вечер пребывания Черчилля в Вашингтоне президент либо принимал у себя гостей, либо был почетным гостем на ужинах в других местах. По любым меркам эти вечерние мероприятия можно считать работой.

Сразу по возвращении Черчилля домой лорд Моран пришел навестить своего самого знаменитого пациента. Путешествие не прошло бесследно: «Он был настолько усталым, что едва мог удержаться от того, чтобы не заснуть», – заметил Моран. Но Клементина сказала врачу, что ее муж «был очень доволен визитом. Он хотел еще раз съездить в Америку прежде, чем умрет, – из-за матери».

Желание Черчилля пересечь Атлантику было больше, чем сыновняя любовь к месту рождения матери. Даже в свои восемьдесят пять лет он по-прежнему хотел находиться на мировой арене, в центре внимания – посредством политического действия или силой своей прозы. Незадолго до короткой экскурсии в Соединенные Штаты Черчилль – несмотря на протесты Клементины – решил вновь выдвинуться на выборы в парламент от округа Вудфорд в графстве Эссекс. Прошедшие в октябре 1959 года выборы стали для него двадцать первыми с 1899 года и шестнадцатыми, в которых он одержал победу. Он служил в парламенте до 24 сентября 1964 года, когда до его смерти оставалось всего четыре месяца. Все годы Черчилль и Эйзенхауэр вели регулярную переписку и делали все, что в их силах, чтобы отстоять свободный мир, который они в войне и мире формировали в течение почти четверти века.

Эпилог

Для Джона Кеннеди Уинстон Черчилль был героем и, как писал историк Артур Шлезингер, человеком, «которым он восхищался больше всех других». Практически беспрецедентное сочетание политических, литературных и ораторских талантов Черчилля было для Кеннеди образцом для подражания. Через восемьдесят два дня после своей инаугурации в 1961 году 43-летний президент узнал, что британский государственный деятель, ровно в два раза старше него, был пассажиром на яхте, пришвартовавшейся на реке Гудзон после месячного круиза по Карибскому морю. Морское путешествие, организованное греческим судостроительным магнатом и будущим мужем Жаклин Кеннеди Аристотелем Онассисом, подходило к концу, и на следующий день Черчилль должен был вылетать в Лондон из нью-йоркского аэропорта Айдлуайлд так же, как он это сделал после своего последнего визита в Белый дом в 1959 году.

Кеннеди предложил Черчиллю изменить свой план. Позвонив по телефону, он пригласил его воспользоваться президентским самолетом и прилететь из Нью-Йорка в Вашингтон с тем, чтобы они могли побеседовать и провести время вместе в Белом доме. Осознавая слабость Черчилля и его нарастающие проблемы с концентрацией, секретарь Энтони Монтагью Браун, ответивший на звонок президента, отклонил предложение. Как он писал впоследствии, «сама мысль о том, что Америка, да и весь мир, увидят его в таком состоянии, была невыносимой». Кеннеди, по словам Монтагью Брауна, понял это решение и сказал: «Пожалуйста передайте ему мое восхищение и наилучшие, самые теплые пожелания».

Пиетет Кеннеди по отношению к Черчиллю не ослабевал никогда. Через два года, 9 апреля 1963 года, в Белом доме под руководством президента прошла первая в своем роде церемония официального присуждения почетного американского гражданства иностранцу. Обе палаты Конгресса – Сенат единогласно – приняли резолюцию, согласно которой Черчилль получил гражданство США за его «исключительные заслуги». Многочисленное семейство Черчилля наблюдало за церемонией в Розовом саду из своего лондонского дома в прямой, по спутниковой связи, телевизионной трансляции Би-би-си. Кеннеди подписал принятый законодательный акт и выступил с коротким обращением. Известная журналистка Мэри Макгрори в своей синдицированной колонке не без ехидства заметила: «Президент произнес свои слова с видом человека, осознающего, что лишь почетное поражение может ожидать всякого, кто станет соревноваться в искусстве прозы с великим мастером слова XX века, который, как сказал сам президент, “мобилизовал английский язык и отправил его в бой”».

Даже если Кеннеди и волновался, говорил он уверенно, делая упор на слове «свобода» и восхваляя лингвистическую «мобилизацию» нового почетного гражданина. Ни Кеннеди, ни Макгрори не сочли нужным указать автора яркой образной метафоры, приравнявшей слово к оружию. Впервые почти десятилетием ранее, 30 ноября 1954 года, ее употребил пионер радио и телевизионной журналистики на канале CBS Эдвард Марроу во время радиопередачи, посвященной 80-летию, «пожалуй, самого значительного человека на арене истории наших времен». Марроу всегда говорил смело и ярко, во время войны он вещал из Лондона и, отмечая восьмидесятилетний юбилей Черчилля, сказал, что бывший премьер-министр «мобилизовал английский язык и отправил его в бой, чтобы укрепить дух своих соотечественников и подбодрить европейцев, на которых спустилась долгая темная ночь тирании». Справедливости ради стоит сказать, что Марроу, по всей видимости, не возражал, что у него позаимствовали его образ. Он сам был на церемонии как