Господин Черчилль в Белом доме. Нерассказанная история премьер-министра и двух президентов - Роберт Шмуль

Закончил свою речь президент пышно: «Включая его имя в список наших граждан, мы как бы воздаем ему честь. Но для нас самих еще большая честь состоит в том, что он принимает от нас этот жест. Потому что нет наград и почестей, которые могут еще больше возвысить его имя. Имя сэра Уинстона Черчилля – уже легенда». В отличие от Франклина Рузвельта, Гарри Трумана или Дуайта Эйзенхауэра, Кеннеди-президенту не довелось лично общаться с Черчиллем, но историческая церемония под звездно-полосатым флагом на лужайке главной резиденции страны стала своего рода возмещением.

Затем Рэндольф Черчилль зачитал составленное отцом по случаю этой церемонии ответное слово. Кроме благодарности за «беспримерное признание», текст содержал и слова, адресованные всем тем, кто пытался принизить роль Соединенного Королевства на мировой арене: «Я никогда не примирюсь с тем, что Британия и Содружество сводятся к более пассивной, менее значительной роли в мире. Путь никто не недооценивает нашу энергию, наш потенциал, нашу непреходящую волю к добру». Он в очередной раз призвал к «единству англоговорящих народов», в особенности к укреплению давних особых отношений между Соединенным Королевством и Соединенными Штатами. «В этот век бурь и трагедий я всегда с огромным удовлетворением наблюдал тесно переплетенный и неизменно устремленный вверх прогресс наших стран, – зачитывал Рэндольф текст. – Наше товарищество и братство в годы войны беспрецедентны. Мы стояли бок о бок, и на этом нашем единстве теперь стоит свободный мир». Его слова «век бурь и трагедий» оказались неожиданно очень уместными в тот ненастный вторник. Как писала Washington Post, «над головой собрались тяжелые тучи, но вся сцена была освещена самыми яркими словами, когда-либо звучавшими в Вашингтоне».

Полный текст этого обращения Черчилля – последний в огромном восьмитомном, на 8197 страниц, собрании его речей, охватывающем шестьдесят шесть лет. Последние публичные слова Черчилля прозвучали не в Палате общин, а в Белом доме. Розовая спальня стала его домом в Вашингтоне. И теперь, в Розовом саду, он достиг своей личной вершины.

Вскоре после церемонии присуждения Черчиллю почетного гражданства Шлезингер, элегантный, в извечном галстуке-бабочке профессор, взявший отпуск у себя в Гарварде, чтобы занять место специального помощника Кеннеди, написал колонку для британской Sunday Telegraph, в которой объяснял, почему Черчилль стал «первым атлантическим гражданином, нерушимым символом Атлантического сообщества». На сопровождающей статью карикатуре улыбающаяся Статуя Свободы была изображена с сигарой – вместо факела – гордо поднятой вверх и освещающей путь.

Как и Кеннеди, Шлезингер относился к Черчиллю с почтением и в своей книге «Жизненный центр» очень высоко отзывался о его приверженности свободе и демократии. В свои написанные полвека спустя мемуары Шлезингер включил историю, свидетельствующую об упорном отстаивании Черчиллем места Британии в мире. Плодовитый историк и страстный демократ писал, что Дин Ачесон, занимавший с 1949 по 1953 год, на втором сроке президентства Трумана, пост Госсекретаря, был источником комментариев об упадке Британской империи и ее поиске новой роли для себя в мире. Шлезингер оказался рядом с Ачесоном на церемонии и услышал, как тот пробормотал: «Немного времени понадобилось Уинстону, чтобы научиться действовать по-американски. Он всего еще три минуты американский гражданин и уже набрасывается на бывшего Госсекретаря».

Что бы, пусть и шутливо, ни говорил Ачесон, авторы редакционных статей и политические обозреватели аплодировали новой награде Черчилля, которую, как сообщалось, он ценил выше других своих регалий, в том числе и полученной им Нобелевской премии по литературе. Одно из первых поздравлений в адрес Черчилля пришло от Дуайта Эйзенхауэра. Написав, что он «больше чем в восторге», бывший президент предался ностальгическим воспоминаниям. Разногласия военной поры и начала 1950-х, когда оба они занимали высшие посты в своих странах, Эйзенхауэр в этом письме называл «вполне теплыми спорами». Теперь главными словами в общении двух боевых товарищей стали «дружба» и «восхищение». «В эти дни я часто не могу удержаться от желания, чтобы вы и я могли бы время от времени встречаться, чтобы, как и прежде, говорить о том, что интересно и важно нашим двум странам. Мне не хватает этих контактов и этих разговоров – сильно не хватает». Письмо Эйзенхауэра теперь выставлено в сделанном в виде паспорта «Документе почетного гражданина» в витрине музея «Военные комнаты Черчилля» в Лондоне.

Эйзенхауэр закончил письмо словами «С любовью». Ранее, в годы президентства, более обычными словами прощания в письмах были «С наилучшими пожеланиями», «Ваш преданный друг» или «Как всегда ваш». С годами и по мере того, как дела и слова становились публичными, человеческая связь между Черчиллем и Эйзенхауэром делалась крепче и теплее. Во время последнего визита в Белый дом Черчилль писал Клементине 5 мая 1959 года: «Я здесь. Все хорошо, и президент – настоящий друг». Это открытое признание дружбы нашло свое отражение и в автобиографической книге Эйзенхауэра о его первом президентском сроке «Мандат на перемены. Белый дом годы 1953–1956». Бывший президент описал динамику личных дружеских отношений и на протяжении четырех абзацев в конце одной из глав выразил «восхищение и теплые чувства» к своему товарищу последних двух десятилетий.

Эмоциональное отношение Эйзенхауэра к Черчиллю разделяли и миллионы американцев. Начиная с 1948 года и в течение следующих семнадцати лет Черчилль неизменно находился на верхних позициях в определяемом по опросам фонда Гэллапа списке «самых достойных восхищения» людей. В 1964 году, в последний год, когда он еще при жизни рассматривался как один из кандидатов в список, он оказался там на втором месте, уступив первенство Линдону Джонсону, выигравшему с разгромным результатом президентские выборы, и опередив и Эйзенхауэра, и лауреата Нобелевской премии мира за 1964 год Мартина Лютера Кинга.

Черчилль умер 24 января 1965 года в возрасте 90 лет. Перед похоронами президент Джонсон три с половиной дня пролежал в больнице, врачи запретили ему пересекать океан, и представлять Соединенные Штаты на похоронах он отправил делегацию из трех человек: председатель Верховного суда Эрл Уоррен, Государственный секретарь Дин Раск и посол Соединенных Штатов в Соединенном Королевстве Дэвид Брюс. Отсутствие в составе делегации только что прошедшего церемонию инаугурации вице-президента Хьюберта Хамфри вызвало критику по обеим сторонам Атлантики, и на пресс-конференции вскоре после похорон Джонсон признал, что, «по всей видимости, допустил ошибку». В своих мемуарах «Воспитание публичного человека» Хамфри писал, что ошибка эта «вбила небольшой клин в мои отношения с Джонсоном», клин, который только расширялся в течение первого срока их пребывания во главе администрации.

Самым знаменитым американцем в растянувшейся на четыре дня церемонии похорон был приехавший по личному приглашению семьи Черчилля Эйзенхауэр. Пятизвездный генерал, воинское звание которого было восстановлено Кеннеди