Фронтир в американской истории - Фредерик Джексон Тёрнер

поселенцев. Аляска уже манит к себе на севере и, указывая на свое богатство природных ресурсов, спрашивает страну о том, на каких новых условиях новый век будет иметь с ней дело. А на другом берегу Тихого океана просматриваются неясные очертания Азии, которая больше не представляется отдаленным видением и символом неизменности, а простирается миражом вблизи наших берегов и ставит серьезные вопросы об общей судьбе тихоокеанских народов. Мечты Т. Бентона и У. Сьюарда о возрожденном Востоке, когда долгий путь цивилизации в западном направлении замкнет свой круг, кажется, вот-вот осуществятся. Начинается век Тихого океана, таинственный и непроницаемый в отношении его значения для нашего собственного будущего.

Обратившись к рассмотрению наших внутренних районов, мы видим ту же картину изменений. Когда федеральный суперинтендант по переписи населения объявил в 1890 г., что пределы фронтира больше не прослеживаются, только что состоялся набег на Оклахому. Сюда, где были собраны разрозненные остатки индейских племен с Востока и где обитали более воинственные туземцы Юго-Запада, хлынула волна пионеров, стремившихся завладеть землей. Почти мгновенно исчезла старая Индейская территория[88], возникли многолюдные города, а в скором времени фонтанирующие нефтяные скважины создали новую эпоху внезапно возникшего богатства. Сельскохозяйственные земли Среднего Запада, полученные как бесплатные гомстеды или купленные за сущие гроши, настолько возросли в цене, что все больше первоначальных владельцев либо продавали свои фермы, чтобы реинвестировать средства в новые, более дешевые земли на Западе, либо переезжали в города, а ведение хозяйства оставляли фермерам-арендаторам. Рост количества земельных участков, владельцы которых на них не жили, приводит к серьезной проблеме в бывших центрах грейнджерского и популистского движений. На Старом Северо-Западе Великие озера становятся новым Средиземным морем, соединяющим королевства пшеницы и железной руды, которые находятся на одном конце региона, с углем и домнами Долины р. Огайо, где расположился самый активный и обширный центр индустриальной деятельности. Городская жизнь, подобная существующей на Востоке, с промышленным производством и концентрацией капитала, как кажется, воспроизводит в центре Республики те же тенденции, которые уже столь очевидны на Атлантическом побережье.

Через Великие равнины, где когда-то царили бизоны и индейцы, одна за другой катятся индустриальные волны. Свободные неогороженные пастбища сменились ранчо, вместо последних появились гомстеды, а сейчас в некоторых районах засушливых земель гомстеды уступают место фермам площадью 10 или 20 акров, на которых при помощи искусственного орошения выращивают фрукты. Время дешевой земли, дешевых кукурузы и пшеницы, дешевого скота ушло безвозвратно. Федеральное правительство осуществило огромные патерналистские проекты по мелиорации пустынных территорий.

В Скалистых горах, где во время Гражданской войны первые заметные случаи золотой и серебряной «лихорадок» повернули движение фронтира вспять, т. е. в восточном направлении, произошли наиболее изумительные преобразования. Здесь, где золотоискатели прокладывали новые тропы и вели дикую вольную жизнь горцев, здесь, где человеческий дух, казалось, был способен достичь наивысшей степени индивидуальной свободы и где судьба улыбалась обычному человеку, произошли революции, вызванные потребностью в организованной промышленности и капитале. Мы видели, что в регионах, где процветали народные трибуналы и свободная конкурентная борьба, закон и порядок были подорваны в ходе яростных столкновений крупных группировок капитала между собой и с трудящимися, организованными социалистами. Забастовки в Криппл Крик, стычки в Бьютте, толпы в Голдфилде, недавнее сражения в Колорадо — все это одинаковые истории о мощном воздействии борющихся сторон в тех районах, где никогда не получали полного развития гражданская власть и лояльность штату. Подобно Большому каньону, длительная геологическая история которого написана в ослепительно ярком свете столь большими письменами, что никто не может не прочитать ее, так и Скалистые горы дали возможность всем увидеть опасности современных тенденций индустриального развития Америки.

Когда на пути в Сиэтл мы пересекали Каскадные горы, один из пассажиров был растроган этим зрелищем и объяснил нам свои чувства, вызванные великолепием вида залива Пьюджет-Саунд по сравнению со всей остальной видимой частью вселенной. Он сделал это прекрасно, несмотря на саркастические реплики других путешественников, которые были верными детьми Востока, и в конечном счете разразился пламенной тирадой: «Как же мне не любить Сиэтл! Он вытащил меня из трущоб Атлантического побережья, меня, бедного шведского парня, у которого хорошо, если в кармане было пятнадцать долларов. Он дал мне дом у прекрасного моря; он развернул перед моим взором панораму заснеженных горных вершин и ласково улыбающихся полей; он дал изобилие и новую жизнь мне и моим детям, и я люблю его. Я люблю его! Если бы я был мультимиллионер, я бы нанимал железнодорожные вагоны и привозил бы трудящихся из перенаселенных жилищ и шумных улиц городов Востока и Старого Света и выпускал бы их на волю в наших необъятных лесах и горах, где добывают руду, и пусть они узнают, что такое настоящая жизнь!» И меня тронули его слова и волновавшийся лесной океан и горные пики, мимо которых мы проезжали.

Но пока я смотрел перед собой и слушал его страстную речь, я вспомнил слова Шарля Мориса Талейрана, эмигранта-епископа Отенского[89], сказанные в период деятельности администрации Дж. Вашингтона. Когда он смотрел с возвышенности недалеко от Филадельфии на дикую местность, которая с тех пор стала центром огромного промышленного общества, где населения больше, чем жизненных средств, даже у бесчувственного и циничного Талейрана при виде этих безлюдных холмов и лесов, вспыхнуло видение будущих просек, мирных, залитых солнцем ферм и пасущихся стад, которые здесь появятся, густо населенных городов, которые будут построены, новой и лучшей социальной организации, которая здесь возникнет. А потом я вспомнил зал в Гарвардском музее социальной этики, через который я прохожу в аудиторию, когда читаю лекции об истории продвижения на Запад. В этом зале развернута выставка о работе сталелитейных заводов Питтсбурга и о перенаселенных жилищах. Таблицы и диаграммы экспозиции повествуют о продолжительном рабочем дне, показателях смертности, распространенности брюшного тифа в трущобах, куда съехалась беднота из всей Юго-Восточной Европы, чтобы создать цивилизацию в этом центре американской промышленной энергии и огромных капиталов, что является социальной трагедией. Пройдя через этот зал, я в своих лекциях рассказываю о молодом Дж. Вашингтоне, возглавлявшим отряд проживавших на фронтире виргинцев, который направлялся в великолепные леса у рукавов р. Огайо. Там, где когда-то Э. Брэддока и его солдат, «вырезающих крест на окраине дикого мира», поразило зрелище раскрашенных дикарей в девственных лесах, теперь огромные доменные печи постоянно изрыгают огонь, а немцы, болгары, поляки и сицилийцы борются за шанс заработать на пропитание и ведут горькое и униженное существование. И сами по себе возникли в сознании незабываемые слова Т.Г. Гексли:

Даже самые лучшие современные цивилизации,