Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

упросил! – в магазин, где режиссер заприметил подходящий материал для костюма Маргариты. «Так она же обнаженная!» – удивляюсь я. «Вот именно! – подтверждает он. – Но она ж не соглашается, дура. С такой-то фигурой! Ладно, прикроем ее немного». В магазине работает дизайнер Елена, русская женщина из Харькова. Елена уверяет нас, что знакома с Милошем Форманом. Стоящая рядом с харьковчанкой полька возмущена тем, что мы говорим по-русски. «Мне не нравится, что вы говорите по-русски, а я все понимаю», – заявляет она. Любимов даже не понял этого бестактного польского гонора. «Понимает – хорошо, а не нравится – пусть не слушает», – советует он.

Выходим из магазина, навстречу идет мой приятель-мистик Персифаль – громадный швед с длинными волосами и бородой. Любимову он очень понравился. «Вот типаж! Фактура! Живой Воланд ходит по улицам Стокгольма! Я заметил, как он глазками в вашу сторону стрелял, – подмигивает мне Юрий Петрович. – Ладно уж, идите с ним. Я как-нибудь сам доберусь до дома». Я сказала, что Персифаль – мой давний почитатель, который при встрече обычно показывает мне танцы дервишей. «Я так и знал! За вами тут пол-Стокгольма мистиков бегает», – усмехается Любимов.

Настроение у нас веселое. Я рассказываю, что видела во сне двух змей. Одна сидела у меня в портфеле и шипела, а другая мирно спала на подоконнике. Любимов говорит, что в последнее время в своих снах едет на картошку в кузове грузовика, а еще поет патриотические советские песни.

Я вспомнила, как пригласила философа Александра Пятигорского на репетицию оперы Яначека «Енуфа» в Ковент-Гардене, а после репетиции мы отправились вместе в китайский ресторан. С нами были Катя и Петька. Александр знал толк в китайский кухне и сам прекрасно готовил ее блюда. Любимов рассказал ему, как в Стокгольме сумел меня подпоить: он подливал мне водку в стакан с минеральной водой, а я жаловалась официанту, что минералка горчит. «Вы мне подкинули идею!» – обрадовался Пятигорский, и они долго хохотали надо мной. На следующий день Юрий Петрович заявил: «Ваш косоглазый философ – сущий Воланд». «Что вы, – ответила я, – Саша Пятигорский – деликатнейший и очень заботливый человек. По вечерам он спешит на вокзал Чаринг-Кросс к себе домой в Льюишем – "купать папу"». Любимов с удовольствием вспоминал наш визит в китайский ресторан.

29 октября, суббота

Многие актеры болеют. Не можем начать репетировать. Любимов уверяет меня, что это обычное актерское вранье: они снимаются в сериалах ради заработка. Так это или нет, но приходится репетировать лишь отдельные сцены.

В кафе беседуем с актером Яном Бломбергом, который играет Берлиоза, и Дэниелом Беллом, нашим композитором. Ян Бломберг просит меня уговорить Любимова прийти на спектакль «Эмилия Галотти» по трагедии Лессинга. «Было бы странно, – добавляет он, – если бы режиссер не захотел посмотреть на актеров из своего спектакля. Затащи его как-нибудь». Четверо из наших актеров играют в спектакле «Эмилия Галотти»: Ян Бломберг – Берлиоз, Орьян Рамберг – Мастер, Пер Мюрберг – Воланд, Торд Петерсон – Римский. Я киваю, хотя заранее знаю, что Юрий Петрович откажется пойти на длинный спектакль на шведском языке. «Что, я их не видел, актеров этих? – скажет мне Любимов. – Они мне в "Мастере" надоели».

Берлиоз интересуется, где я так хорошо научилась говорить по-английски. Я придумываю какую-то ерунду: «Так, шла вдоль реки и наткнулась на никому не нужный английский учебник. Я его подняла, а потом вышла замуж за англичанина. Англичанина бросила, а учебник сохранила». Мы посмеялись и отправились в репетиционный зал, где нас уже поджидали телевизионщики.

Продолжать сцены хронологически без актеров невозможно. Юрий Петрович от скуки начинает позировать, просит меня научить его какому-нибудь ругательству по-шведски. «Drå at helvete!» – предлагаю я первое, что приходит в голову. «"Иди к черту!" – очень даже подходит к нашему спектаклю о черте», – хитро улыбается режиссер. В романе, кстати, десятки отсылок к черту. Римский самого могущественного Воланда посылает к черту: «Где он остановился, этот Воланд, черт его возьми».

Сохранились ли телевизионные записи с Любимовым спустя столько лет? Должно быть, выбросили, как это случилось с кинопробами Андрея Тарковского, когда он пробовался на роль доктора Виктора в картине «Жертвоприношение». За неимением места в хранилище Шведский киноинститут выбросил записи с Тарковским. Вот так – взяли и выбросили. Я спросила, а можно было как-то сохранить эти пробы. Мне ответили: конечно, если бы ты была в тот момент рядом, мы бы просто отдали их тебе. Я чуть не разрыдалась, услыхав этот бесхитростный ответ. Знали бы шведы, какого ценного материала они лишили будущих специалистов и поклонников Тарковского. Андрей был неотразим в этих пробах! Черт бы побрал всех бездушных чиновников! Места им не хватило…

Мучаем сцену из первого акта – «Пилат и Каифа». Каифу играет Ян Нюман. Юрий Петрович не дает ему рта раскрыть, поправляя все, что бы тот ни сказал. «Дай-ка я тебе покажу, как евреи ходят, – предлагает актеру режиссер. – Они все время молятся и колыхаются, как нервнобольные. Когда Пилат приглашает тебя присесть, ты не садись: нет, мол, я постою. Пилат снова приглашает тебя сесть, а ты опять откажись, а потом возьми да бухнись в кресло без его приглашения».

Любимов в ударе, рассказывает о своей израильской жизни, где он прожил семь лет. Изображает, как евреи назначают время встречи: «Югочка, встгетимся завтга в шесть», – копирует он своего израильского знакомого. «Oк, в шесть», – соглашается Любимов. «Нет, лучше в семь или в половине восьмого». Юрий Петрович не возражает. «Нет, Югочка, давай лучше в девять». «Хорошо, давай в девять». Но и в девять, и в десять никто не придет, даже и не ждите. На следующий день заявляется этот знакомый и радостно заявляет: «Вот, Югочка, я и пгишел, гад вас видеть!» Ты ему говоришь, что ждал его весь вечер, а он тебе: «Ну, Югочка, что значит вчега? Для Бога вгемени не существует. Я же пгишел!» Намекаешь израильтянину, что он не совсем Бог, но тот лишь морщит свой массивный нос и похлопывает тебя по плечу. Ему нет дела до того, что ты, может быть, занят серьезными делами. Евреи никогда не скажут вам «нет», они скажут: «Вы понимаете, мы с вами непременно где-нибудь потом сойдемся…» – и выпроводят за дверь. Юрий Петрович снова повторяет, что первое, чему учат ребенка, – это слово «савланут» – «терпение», а еще «шекет» – «тихо», потому что когда говорят три еврея, это все равно что хор поет. Они шутят над собой: «Когда есть три еврея, тут же появляется четыре партии».

«Важно это запомнить, – говорит режиссер, –