Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

Иудеи в провинции Сирия, «как если б то было лишь вчера». Понтий Пилат вспоминает о тех былых временах: «По врожденной добросовестности и из чувства долга я нес общественные обязанности не только с усердием, но и с любовью. Но людская ненависть преследовала меня, лишая покоя. Происки и клевета подкосили мою жизнь в самом расцвете и иссушили ее плоды, не дав им созреть»[28]. Ламия напоминает Пилату, что не раз он советовал прокуратору проявлять к иудеям благоразумие и терпимость. «Терпимость в отношении иудеев! – воскликнул Понтий Пилат. – Хоть ты и жил среди них, плохо ты знаешь этих врагов рода человеческого. Кичливые и вместе с тем подлые, они совмещают в себе постыдную трусость с непреодолимым упрямством и равно не заслуживают ни любви, ни ненависти. Я воспитан, Ламия, на принципах божественного Августа. Когда я был назначен прокуратором Иудеи, величие римского гения уже оказывало свое влияние на весь мир… Я вменил себе в закон действовать мудро и осторожно. Боги свидетели, я всегда старался избегать жестокостей. Но к чему привели мои благие намерения? …Гарнизон Кесарии переходил на зимние квартиры в Иерусалим. Легионеры несли знамена с изображением Цезаря. Жители Иерусалима, не признававшие божественности императора, сочли себя оскорбленными… Иудейские первосвященники явились перед судилищем и с высокомерным смирением стали просить меня удалить знамена из священного города. Я отказал им в этой просьбе из уважения к божественной особе Цезаря и к величию Империи. Тогда плебс вкупе с первосвященниками окружил преторию с причитаниями и угрозами. Я приказал солдатам… рассеять дерзкую толпу. Но иудеи словно не чувствовали ударов; они посылали мне проклятия, а самые неистовые из них легли на землю, вопя во все горло, и, казалось, готовы были умереть под розгами… По приказанию Вителлия я был вынужден отправить знамена обратно в Кесарию. Поистине, такой позор был мною не заслужен! Перед лицом бессмертных богов клянусь, что ни разу в бытность мою прокуратором Иудеи не преступил я закона и справедливости! Но я стар. Мои враги и клеветники мертвы. Я умру не отомщенным. Кто станет моим посмертным защитником?»[29]

Далее Понтий Пилат рассказывает своему другу, как, будучи прокуратором Иудеи, он решил построить акведук, чтобы снабдить Иерусалим чистой водой и принести здоровье в этот город. Но вместо того, чтобы с благодарностью взирать на акведук, иудеи подняли вой, напали на строителей и разрушили каменный фундамент. «Встречал ли ты, Ламия, более гнусных варваров?» Ламия мудро замечает: «Большой еще вопрос, нужно ли делать добро людям вопреки их воле». Пилат не слушает его: «Отказаться от акведука! Какое безумие! Но все, что исходит от римлян, ненавистно иудеям. Мы для них существа нечистые… Они нас боятся и презирают. Но разве Римская империя – не мать и покровительница всех народов, которые, как дети, мирно почиют в лоне ее славы? Наши орлы разнесли по всей вселенной благовестие мира и свободы. Мы обращаемся с побежденными народами как с друзьями, не чиним им никаких притеснений, уважаем их обычаи и законы… Одни лишь иудеи ненавидят нас и держат себя с нами вызывающе»[30].

«Иудеи цепко держатся за древние обычаи, – спорит с Пилатом Ламия. – Они подозревали, и, разумеется, без всякого основания, что ты посягаешь на их законы и желаешь изменить их нравы… <…> я наблюдал не раз, с каким явным презрением относился ты к их верованиям и религиозным обрядам».

Понтий Пилат недоумевает: «Они не имеют ясного представления о природе богов… Порою мне кажется, что в древности они поклонялись Венере. Ибо и поныне иудейские женщины приносят на жертвенный алтарь голубей… Однажды мне сказали, что какой-то безумец, опрокинув клетки, изгнал торгующих из храма. Священники обратились с жалобой на святотатца…»[31]

Ламия смеется над Понтием Пилатом и говорит, что в один прекрасный день иудейский Юпитер явится к нему и начнет преследовать своей ненавистью. «Как могут иудеи навязать свое вероучение другим народам, когда они сами грызутся между собою из-за его толкования?.. Ты был свидетелем того, как в притворе храма, обступив какого-то несчастного, который пророчествовал в состоянии исступления, они в знак печали раздирали на себе жалкие одежды? Для них недоступны диалектические споры без распри… <…> иудеи чужды философии и нетерпимы к инакомыслящим. Напротив, они считают достойным смертной казни всякого, кто открыто исповедует верования, противные их закону. … А с того времени, как они подпали под власть Рима и смертные приговоры… стали вступать в силу лишь после утверждения проконсулом или прокуратором, они вечно докучали римским правителям просьбами одобрить их зловещие решения; они с воплями осаждали преторию, требуя казни осужденного. Сто раз толпы иудеев, богатых и бедных, со священниками во главе, обступали мое кресло из слоновой кости и, цепляясь за полы моей тоги и за ремни сандалий, с пеной у рта взывали ко мне, требуя казни какого-нибудь несчастного, за которым я не находил никакой вины и который был в моих глазах таким же безумцем, как и его обвинители… И однако ж я был вынужден исполнять их законы, как наши собственные, ибо Рим вменял мне в обязанность не нарушать, а поддерживать их обычаи, держа в одной руке судейский жезл, а в другой секиру. Вначале я пробовал воздействовать на них; я пытался вырвать несчастную жертву из их рук. Но мое человеколюбие еще больше раздражало их. Словно ястребы, кружились они вокруг меня… и требовали свою добычу. Их священники писали Цезарю, что я попираю их законы, и эти жалобы, поддержанные Вителлием, навлекли на меня суровые порицания. Сколько раз мной овладевало желание послать в Тартар, как говорят греки, и обвиняемых и обвинителей!

<…> Но я предвижу, что этот народ рано или поздно доведет нас до крайности. Не имея сил управлять им, мы вынуждены будем его уничтожить… И может ли быть иначе, раз этот народ, веря предсказанию какого-то оракула, ожидает пришествия некоего мессии, их соплеменника, который станет владыкой мира? С этим народом не справиться. Его надо искоренить. Надо разрушить Иерусалим до основания. И как я ни стар, я все же надеюсь дожить до того дня, когда падут его стены, когда огонь пожрет его дома, когда жители его будут истреблены и на том месте, где высился храм, не останется камня на камне. То будет день моего отмщения»[32].

Ламия убеждает Пилата, что среди иудеев он знавал людей, исполненных кротости и чистых нравов. «Такие люди отнюдь не заслуживают нашего презрения… Но, признаюсь, никогда иудеи не внушали мне особенного расположения. Зато иудеянки мне очень нравились». Ламия описывает