Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

я же не просто так треплюсь». Бедные актеры, у них нет возможности произнести ни одной реплики. Каифа повторяет все жесты за Любимовым. Режиссер сначала одобрительно кивает, а потом качает головой: «Нет, не то. У тебя ноги какие-то легкомысленные. Каифа не может так ходить и так сидеть. Перенеси тело вперед, измени немного свою позицию. Ты сжат, как пружина, а ты произноси спокойно и отчетливо: "Синедрион просит отпустить Вар-Раввана". Это – разбойник и убийца, ты за него просишь. Ты совершаешь преступление, но прикидываешься покорным, хотя ты тверд как кремень. Как мэр Иерусалима Тедди Коллек, который был на своей должности мэра почти тридцать лет. Он на важных деловых встречах притворялся, что спит, а потом вдруг в ответственный момент вскакивал и спрашивал: "Сколько?" Ему называли сумму, он махал руками: "Нет, это много" – и опять продолжал дремать, потом просыпался в нужный момент и вставлял: "Это уже ближе к реальной сумме" – и снова засыпал; наконец, в третий раз просыпался, потирал руки и соглашался: "На этом и порешим!" Вот такие евреи, такими они были и тысячу лет назад. Я хорошо знал легендарного Тедди Коллека, к счастью, со мной он не решал финансовых вопросов, поэтому был подчеркнуто мил и обходителен».

Я тоже познакомилась с Тедди Коллеком, когда приезжала в Иерусалим к Юрию Любимову работать над вагнеровским «Золотом Рейна».

Актеры осторожно комментируют: «Юрий, вы антисемит?» Любимов пожимает плечами: «Нет. Многие даже думают, что я еврей, но куда мне со своим крепостным дедом Захаром!»

В зал входит Пер Маттссон (с двумя «т» и двумя «с») – Иешуа и предлагает отрепетировать с ним третью сцену из второго акта «Пилат и Иешуа», где у него всего одна реплика: «Мы теперь всегда будем вместе, Пилат. Помянут меня, помянут и тебя».

Любимов разводит руками: «А что тебе непонятно? Давай лучше возьмем другую сцену с Пилатом». Пер Маттссон заявляет, что он не готовился к этой сцене. «Бездельник, – высказывает мне Юрий Петрович, – он, видите ли, не готовился, выучил одну реплику и прибежал репетировать! Какие же пройдохи эти актеры!» Я ему: «Но вы же сами актер». «Такой же обормот и был! Я знаю, о чем говорю: чем актер знаменитей, тем хуже». «Вы же тоже были знаменитым», – продолжаю я. «Иногда бывают исключения». Любимов, конечно же, причисляет себя к исключениям.

У Иешуа – Пера Маттссона – забавная рубашка с полуголыми девицами; я ее рассматриваю. Любимов дергает меня за рукав: «Вы что? Голых баб не видели?» Он просит Пера повертеться, чтобы лучше рассмотреть букет голых баб у него на спине. «Вот вам загнивающий Запад со спины», – шутит он.

Юрий Петрович делает замечание: «Когда Иешуа бьют, он вытягивается и виснет на занавесе, как бы желая сорвать его. Помните, в Библии: завеса храма разорвалась пополам, когда умер Христос?»

Согласно евангелисту Луке, завеса разорвалась до смерти Иисуса, а у евангелиста Матфея это произошло после смерти Христа на кресте.

После замечания актеру Любимов вновь принялся рассказывать про Лаврентия Берию, как тот охотился за красивыми девушками на своей машине, заманивал их к себе, после чего они пропадали. «А вы Берию знали?» – спрашивают актеры. «Не то чтобы знал, но видел несколько раз довольно близко. Я же в его ансамбле НКВД выступал. Я на фронте, на передовой был с ансамблем. Видел своими глазами весь ад войны… Нас иногда в Кремль "на гарнир" приглашали выступать. Я как мамонт – всех видел». «Вы – музейный экспонат!» – шучу я. «Я бы был отменным экскурсоводом в музее советских вождей».

Любимов снова возвращается к репетиции с Иешуа: «Понимаешь, Пилату нравится разговаривать с нищим бродягой-философом. Ведь он зачастую общается с осведомителями и подобострастными людьми, которые окружают его».

Мне вспомнилось, что в романе Булгакова Пилату докладывают о вещем сне его жены Клавдии Прокулы. В Евангелии от Матфея упомянуты и сама жена наместника, и ее сон, который принес ей мучение. Что снилось римской язычнице и почему именно ей, а не самому Пилату – мы никогда не узнаем, однако она умоляла своего супруга «отпустить арестанта без вреда» и не причинять Иисусу зла: «Не делай ничего Праведнику Тому, потому что я нынче во сне много пострадала за Него». Что это были за страдания, тоже навсегда останется тайной. Если рукописи не горят, то сны забываются навечно… Или есть и для снов хранилище у Всевышнего?

Прокуратор Иудеи обозвал жену дурой и заверил, что «с арестованным поступят строго по закону. Если он виноват, то накажут, а если невиновен – отпустят на свободу». С другой стороны, если бы Пилат последовал совету своей жены и спас Христа от казни, Божественная миссия Помазанника по спасению мира не была бы исполнена.

Секретарь вручает Пилату кусок пергамента – донос; в этом месте у нас будет сильный музыкальный акцент… Пилат читает, хмурится и осознает, что после этого доноса спасти невинного человека ему не удастся: «Итак, отвечай, знаешь ли ты некоего Иуду из Кариафа и что именно ты говорил ему, если говорил, о кесаре?» Иешуа охотно отвечает, что один молодой человек, который назвал себя Иудой, пригласил его к себе в дом и угостил. «Добрый человек?» – с издевкой спрашивает Пилат, на что Иешуа добродушно отвечает: «Очень добрый и любезный человек. Он выказал величайший интерес к моим мыслям, принял меня весьма радушно…» Пилат меняется в лице и с издевкой в голосе говорит: «Светильники зажег…» Пилат открыто издевается над ритуалом «добрых людей», он прекрасно осведомлен, что светильник есть тайный знак для шпионов и доносчиков. Иешуа невинно отвечает: «Да. Он попросил меня высказать свой взгляд на государственную власть. Его этот вопрос чрезвычайно интересовал». Далее Иешуа признается, что в числе прочего он говорил, что всякая власть является насилием над людьми и что настанет время, когда не будет ни власти кесарей, ни какой-либо иной власти. «Человек перейдет в царство истины и справедливости…»

Любимов напоминает Перу Маттссону, что, хотя он и униженный пленник, он прежде всего посланник и проповедник. Когда Пилат спрашивает Иешуа о жене и о родных, тот отвечает: «Я один в мире». Это означает, что Бог один, но Пилат этого не понимает. Он уверен, что Иешуа – просто искусный безумный лекарь. У Булгакова Иешуа не Сын Божий, а милосердный, справедливый, «добрый» человек.

У французского писателя Анатоля Франса есть новелла «Прокуратор Иудеи», написанная в 1891 году. В этом сравнительно небольшом рассказе старец Понтий Пилат при встрече со своим другом молодости Люцием Элией Ламией повествует о событиях, когда он был прокуратором