Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

некую иудейку – танцовщицу, которая вызвала бы зависть самой Клеопатры. Ламия влюбился в нее до безумия, повсюду следовал за ней, пока однажды она не исчезла и больше не появлялась. «Я долго искал ее во всех подозрительных переулках, в тавернах. Отвыкнуть от нее было труднее, нежели от греческого вина. Несколько месяцев спустя я случайно узнал, что она примкнула к кучке мужчин и женщин, которые следовали за молодым чудотворцем из Галилеи. Он называл себя Иисусом Назареем и впоследствии был распят за какое-то преступление. Понтий, ты не помнишь этого человека?» Понтий Пилат нахмурился и потер рукою лоб, пробегая мыслью минувшее. Немного помолчав, он произнес: «Иисус? Назарей? Не помню…»[33]

Какой неожиданный, потрясающий конец этого рассказа. Для Булгакова «трусость – самый страшный порок», его Понтий Пилат раздираем мучением и раскаянием за свою трусость: «Но ты скажи: казни не было? Молю тебя, скажи, не было?» Анатоль Франс, напротив, подчеркивает беспамятство и безразличие Пилата к судьбе «молодого чудотворца». Для него распятие Иисуса Назарянина всего лишь рутинная казнь, о которой он давно забыл: «Не помню…» Он не помнит события, навеки сохранившего его имя в памяти людской вместе с именем Иисуса Христа.

Иудейка, о которой говорит друг Пилата Ламия, разумеется, Мария Магдалина.

Я не знаю, читал ли Любимов новеллу Анатоля Франса, но все, что он рассказывал и показывал актерам, перекликалось с текстом «Прокуратора Иудеи». Булгаков наверняка был знаком с этим произведением.

Во время ланча мы с Любимовым сидим в кафе и беседуем с Элизабет Хедборг. Она говорит, что читала в «Огоньке» воспоминания сына Хрущева, чем Юрий Петрович, разумеется, очень заинтересовался. Элизабет обещала принести ему этот номер журнала. Еще она сказала, что в доме Берии теперь работает посольство Туниса и жена посла слышит голоса, несущиеся из подвала, где Берия пытал людей. Юрий Петрович вспоминает рассказ о Сталине: когда вождь скончался, Берия торжественно произнес: «Тиран скончался».

После обеда Афраний – Лакке Магнуссон – развопился, что он пришел на репетицию ровно в одиннадцать, а Юрий ему заявляет, что он сегодня не нужен. Наш администратор Улла Седерлунд (Любимов называл Уллу милиционером, так как она по минутам выходила на сцену и свистела в свисток, давая понять, что репетиция закончена!) отправила Лакке к Аните Брундаль пожаловаться на режиссера. Все истерики и капризы как актеров, так и режиссера решались в кабинете у Аниты. Ей также пришлось сказать Яну Нюману, что Левия Матвея он играть не будет, только Каифу и Крысобоя. Роль Левия Матвея перешла к Пьеру Вилкнеру.

31 октября, понедельник

Начинаем со второго акта. Сцена «Мастер и Маргарита». Лена Олин такая обворожительная, что сама Елена Сергеевна пришла бы в восторг от этой шведской актрисы. Лена на высоченных каблуках споткнулась и чуть было не рухнула на пол. Любимов бросается к ней на помощь, но находятся другие охотники поддержать красавицу.

Режиссер объясняет, что ее первый монолог состоит из двух частей. Сначала она винит себя, что опоздала к Мастеру: «Да, я вернулась, как несчастный Левий Матвей, слишком поздно!» А во второй части говорит, что она готова на все ради своего возлюбленного: «Ах, право, дьяволу бы заложила душу, чтобы только узнать, жив он или нет!»

«Выражай шире свои жесты, не жадничай. Больше страсти! Цитируй роман!» – командует режиссер. Лена с ним спорит: ей кажется, что это внутренние переживания Маргариты. «Она еще будет со мной спорить!» – пыхтит режиссер, но пасует перед ее красотой и делает вид, что соглашается с ней. «Хорошо, хорошо, но все равно, надо подавать в зал шире. Расскажи зрителю, как ты его любишь! Это же не кино!» Лена обижается, подумаешь, приехал русский режиссер и учит ее, как ей играть.

«А ты зачем на нее вытаращился?» – переключается режиссер на Мастера – Орьяна Рамберга, бывшего мужа Лены. «Что вы друг на друга таращитесь? Вы общаетесь друг с другом через зал. Вы не видите друг друга. Лена, публика для тебя – Мастер. Он стоит перед тобой, а ты, как помешанная, говоришь о его романе, но через зал. Понятно?» Лена не отвечает, но и не спорит.

Азазелло – Мария Эриксон – показывает режиссеру выученные акробатические трюки. Любимов доволен, даже похвалил актрису. На реплике разозлившегося на непонятливую Маргариту Азазелло «Пусть посылают Бегемота, он обаятельный» высовывается голова Бегемота и произносит: «Но нужны же доказательства!»

Любимов предлагает Аните Брундаль, чтобы Бегемот – Клас Монссон – расхаживал в фойе с настоящим черным котом на поводке. Актерам нравится идея режиссера, но Анита протестует: во-первых, где найти дрессированного кота, а потом, защитники животных устроят в театре погром. Юрий Петрович сдается: «Вообще-то я не люблю котов». Я замечаю, что те, кто не любит кошек, не любят и женщин. Любимов противится: «Это я-то не люблю женщин?» Актеры предлагают режиссеру устроить смотрины своих кошек – персидских, сиамских, даже одного русского голубого кота… Он морщится: «Персидские коты ленивые, и шерсть от них повсюду; сиамские – злые, а русских голубых котов – в Ковент-Гарден».

Актеры обещают носить котов на руках. Любимов хочет посмотреть и собаку: почему бы коту Бегемоту не появиться с собакой на поводке? Лена советует режиссеру устроить кастинг волкодавов.

Юрий Петрович вспоминает, что недавно одна громадная псина набросилась на него, когда мы с ним покупали на рынке продукты на Остермальмской площади. «Почуяла, что я режиссер, и хотела получить роль», – смеется Любимов.

После репетиции выходим из театра, меня окликает вахтер и подает письмо от Майи Плисецкой, в котором она просит меня позвонить ей в Испанию. Мы с Любимовым спешим на встречу с советским журналистом, а потом все вместе идем в магазин к Елене из Харькова за образцами тканей для Маргариты. В магазине к нам присоединяется еще одна молодая русская женщина – Люба из Сибири, у нее тоже есть бутик одежды. (Я бы никогда не вспомнила об этих встречах, если бы не записи, которые вела по горячим следам. А теперь все всплыло в памяти: и восторженные лица ухоженных русских дам, и игривое настроение режиссера, и советский журналист, и магазин с тканями.) Соотечественницы приглашают Юрия Петровича, а заодно и меня с журналистом на блины с черной икрой и советским шампанским. У Любимова загораются глаза, правда, он тут же уточняет, что предпочел бы водочки.

По дороге к машине наших новых знакомых Любимов просвещает нас в отношении французов: «Французский шарм – ерунда, они жадные, как Плюшкин, надменные: вместо души у них