Юрий Любимов: путь к «Мастеру» - Лейла Александер-Гарретт

– духи, парфюм; весь шарм перебрался к итальянцам в их сапожок. Все лучшее сейчас у итальянцев». Плавно он переходит на американцев: «У американцев уровень интеллекта ниже табуретки; американцы – набитые идиоты!» Я вспомнила слова Андрея Тарковского о «бедных американцах»: бездуховные, без корней, живущие на земле духовного богатства, но не чувствующие этого. Нью-Йорк привел его в ужас!

Наконец очередь дошла и до Израиля: «Евреи до нитки тебя обдерут, если ты не знаешь их законов».

«Чего бы ему жаловаться», – думаю я. Израиль принял Любимова с семьей, дал ему гражданство и хорошую квартиру в Иерусалиме. Ни одна другая страна не предложила ему ни гражданства, ни постоянного места жительства, хотя в прессе появлялись заметки, что Запад «облагодетельствован» изгнанием советского режиссера: сколько замечательных спектаклей он поставил в разных уголках мира!

«Итальянцы, – продолжил Любимов свою тираду о заморских странах и народах, – красавцы, но страшные балаболы и баламуты, но вкусно кормят. Им бы только пожрать! Америку нам не догнать, китайцев не понять: для китайцев весь мир – задворки Китая. Говорят, что каждый четвертый на земле – китаец, а через сто лет будет каждый третий, а потом все мы превратимся в китайцев». Я говорю, что очень люблю Исландию. «Понятно, снежная королева!» Советский журналист вставляет свое замечание: «Зато в Гренландии нет воровства». Любимов фыркает: «А что там воровать? Айсберги?»

Елена с Любой хихикают и жалуются на то, что в Швеции воруют даже прилично одетые люди. У Любы в бутике недавно одна девушка украла дорогую кожаную куртку. Она кричала проходившим мимо шведам: «Остановите ее!» – а шведы делали вид, что не понимали. «Сообщники!» – шутит советский журналист. Обе дамы уверяют Любимова, что когда ближе сталкиваешься с шведскими порядками, то оказывается, что здесь такой же сталинизм, только вежливый, но «ничего нельзя». Люба говорит, что на нее кто-то из шведов донес, что она не уплатила налоги, и она не могла ничего доказать, хотя все исправно платила. «Шведы – жутко заторможенные», – заключают наши новые знакомые. Любимов соглашается. Соскучившиеся по общению русские женщины изливают душу легенде Таганки! Будет о чем вспомнить в старости. Они просятся прийти на репетицию, ведь они никогда не были в Драматене.

Любимов как сыр в масле среди соотечественниц – его слушают с открытыми ртами, им поминутно восторгаются. Юрий Петрович приглашает новых знакомых на репетицию. Советский журналист не преминул спросить, будет ли Маргарита совсем голой, ведь в Швеции все можно. Любимов сетует на то, что актеры сначала обещают, лишь бы заполучить роль, а потом не дождешься от них. «Актерам верить нельзя. Даже Кольке Губенко надоели актеры», – говорит Любимов. (Через пять лет, при расколе Таганки в 1993 году, Любимов и Губенко расстанутся заклятыми врагами.)

Мы подошли к машине Любы, я вежливо отклонила приглашение на блины с икрой и водкой – устала – и поплелась к автобусной остановке.

1 ноября, вторник

Ночью я плохо спала, видела во сне Иешуа в образе Понтия Пилата. Какая-то странная любовь между ними. Актеров – и того и другого – зовут Пер. Утром в кафе я рассказала молодому Перу Маттссону, что видела его во сне. Спрашивает: а сон был эротический? Отвечаю: нет, платонический.

Все снова больны, ноябрь в Стокгольме – время болезней. Юрий Петрович возмущается: «Я тут старше всех, прихожу на работу раньше всех и не болею, а они – викинги-хлюпики…»

Вчера я дописала статью о работе с Любимовым для одной из крупнейших шведских газет Svenska Dagbladet («Шведская ежедневная газета»). Статья выйдет в воскресном выпуске 11 декабря, называется «Просите Булгакова о благословении».

Эту фразу Любимов частенько повторял актерам, объясняя, что к роману нельзя относиться легкомысленно, он может и наказать. Актеров интриговали его рассказы о том, что со многими режиссерами и артистами происходили какие-то зловещие истории, когда они соприкасались с этим произведением. Например, наш замечательный переводчик Ларс-Эрик Блумквист поведал нам, что в один прекрасный день, когда он сидел за рабочим столом и переводил булгаковский текст, на подоконнике появился огромный черный кот и стал пристально вглядываться в него, как будто изучал его. А потом кот так же внезапно исчез.

Один из актеров напугал режиссера, что у него воспаление горла и врач запретил ему открывать рот. Любимов качает головой: «А он и рад, что отделался бумажкой от врача: роль свою он так и не выучил!» Другой актер не приходит на репетиции: то ли с ним что-то случилось, то ли пошел в загул. Никто в театре не знает, где он. «Все это смахивает на "нехорошую квартиру" с исчезновениями», – комментирует режиссер.

Начинаем репетировать третью сцену «Понтий Пилат» из первого акта. Иешуа – Пер Маттссон – еле сдерживает смех, когда Любимов бросается посильнее завязать ему за спиной руки. «Что тут смешного?» – интересуется режиссер. «Щекотно!» – отвечает Иешуа. А потом спрашивает меня, рассказала ли я Юрию свой сон. Я прошу его молчать, а то Юрий меня засмеет.

Любимов хочет, чтобы Иешуа падал на оба колена при ударе плетью. Он поясняет, что в этой сцене происходит конфронтация двух мировоззрений: с одной стороны – бесправный Бог, а с другой – циничный, властный чиновник. И они сходятся на земле. Пилат хочет помочь безвинному философу и врачевателю – так он его воспринимает, но не знает, как это сделать, поэтому задает протокольные вопросы, откуда он, какими языками владеет, где родился. Римский прокуратор хочет отпустить Иешуа, но судьба, фатум, распоряжается иначе. Актеры спрашивают, почему Иешуа врет, ведь у него есть мать Мария и отец Иосиф, четыре брата и сестры. Любимов смотрит на них в некоем замешательстве: «Вы что, ребята! Это – роман, а не Библия, это не Христос, неужели вы еще не поняли?» Хотя частенько Юрий Петрович сам называет Иешуа Христом, да и сам Булгаков называл своего героя Христом.

Репетируем сцену «Пилат и Каифа». Любимов доволен Каифой – Яном Нюманом. «Ты сейчас правильно внутренне берешь, но ноги у тебя по-прежнему не работают. Они у тебя какие-то статичные, а работать должно все тело. Это всех касается. У вас у всех что-то не работает. У тебя, Каифа, за занавесом народ стоит разъяренный. Ты боишься Пилата, но и грозишь ему, что пожалуешься на него. Понял? Двигайся больше», – наставляет режиссер актера. Ян Нюман пытается возразить, что на прошлой репетиции Юрий просил его двигаться осторожней и сдержанней. «Правильно, у тебя все продумано, рассчитано, ты осторожничай, но не забывай про скрытый темперамент своего героя. Он же ненавидит Пилата! Он бы разорвал его на части…