Михайловская дева - Лана Ланитова

Махневу, несмотря на всю гадость натуры объектов их пылкой любви». А? Каково название? И смысл как высок! – демон расхохотался от души. – Как ловко ты угодил в тот же замес, что и твоя нежная кузина! Брависсимо!

– Михайлов любит Машу. И только в этом правда. Любовь выше всякой иной правды.

– Глубоко! Очень глубоко… Ты скоро доучишься у меня до того, что раньше срока полетишь в райские кущи. Но прежде у тебя над головой засияет нежным светом золотой нимб. Я всегда говорил, что ты очень способный ученик…

Владимир молчал, не желая продолжать разговор.

– Ну что, как бы там ни было, этот урок я объявляю законченным. В целом я удовлетворен проделанной работой. Сейчас мне нужно лететь к остальным моим ученикам. Там господина Булкина придется скоро утешать. Но этот малый у нас без особых сантиментов, и с ним всегда меньше возни, чем с тобой, избалованный дворянчик. Травина надо проведать. Худову. В общем – дел по горло мне с вами. И, кстати, приведи себя в порядок. Прими ванну, поешь. Я закажу тебе отличное меню. Ты нынче его заслужил. Можешь потом погулять. Сядь, наконец, за письменный стол. Для чего я тебе столько бумаги и перьев приготовил? Займись прозой. Она должна у тебя получаться много лучше, чем поэзия.

– Сыт я по горло вашим творчеством. И объемы его меня тогда прилично удивили.

– Тебе понравилось? Я же просто тебя развлекал.

– У вас получилось. Но писать я больше не стану.

– Это отчего?

– Я бездарен.

– Вот уж не замечал я за тобой ранее подобной меланхолии. Да, налицо влияние женского организма. Истеричность, опять же, женская. Надо запомнить для себя этот технический момент и записать о нем в отчете: при быстром переходе из одного тела в другое еще долго сохраняются признаки прежней натуры. А равно с ними и особенности последнего организма.

– Магистр, я ваш ученик, но можно меня хоть на сегодня избавить от потока ваших блистательных речей? У меня болят зубы.

– Серьезно? – нахмурился демон. – Может, послать за дантистом?

Владимир не отвечал.

– Чтобы через час был одет, обут и причесан. Поесть не забудь.

* * *

Виктор слетал по делам, проведал остальных учеников. О них, дорогие читатели, мы поведаем вам чуть позже. А ныне Виктор снова сидел в своем огромном кабинете, на самой высокой башне. Он листал личные дела своих подопечных и что-то записывал в них изящным убористым почерком, на арамейском языке. Когда часть работы была сделана, он снова вспомнил о Владимире и пригласил к себе верного слугу, Овидия.

– Скажи, голубчик, как там себя чувствует Махнев?

– Корчит из себя страдальца ваш Махнев.

– Он принял ванну? Поел?

– Нет, так и лежит в одной позе и смотрит в стену.

– Плохо. Это плохо. Неужто после каждого урока он будет эдак отходить?

– Не знаю, патрон. Я бы высек его для острастки и есть совсем не дал.

– По-моему, ты все время ему завидуешь? – улыбнулся демон.

– Вот еще! – Овидий покраснел.

– Откуда же, мой друг, столько жестокости? И к кому? К моему любимому ученику.

– Имею ли я право на личную неприязнь? – исподлобья прошептал карлик.

– О, несомненно… Ну, хорошо. А как там наш румяный Булкин?

– А этот? Ест. Аппетит у него отменный. Стало быть, здоров.

– Замечательно. А Травин?

– Этот не ест. Ходит из угла в угол и чешется весь.

– Да? Ну ладно, что хоть не плачет.

– А Худова?

– Ну, этой потаскухе скучать долго не дали. Сами знаете, кто теперь ее опекает. Та ей и слезы вытерла и речи утешительные произнесла. Худова сейчас ванну с благовониями принимает, а подружка ждет ее в постели.

– Ну и черт с ними. Пусть ласкаются. Ты же знаешь, они были друг с другом знакомы очень давно. На месте Мег я давно бы взял себе мужское тело. Хотя… на лесбиянок я тоже люблю смотреть. Они меня изрядно заводят.

– Тут дело вкуса, – буркнул Овидий.

– Ну, о твоем вкусе я судить не смею, – улыбнулся Виктор. – Твой усатый «вкус», поди, сидит и чай с пастилой пьет?

– А чем мы хуже иных? Мы оба с ним подранки. Отчего бы нам и не понять друг друга так близко?

– Да, да… Я не против, – демон едва подавил улыбку и сделал серьезное лицо.

– Что прикажете делать с Махневым?

– Что касаемо Махнева, то тут одними уговорами мы не обойдемся. Нужно его отвлечь. Позови к нему супругу Фрола Карповича, Селестину. С ней он еще не спал. Пусть попробует его соблазнить.

– Интересно дело. А как я это все объясню Фролу?

– А зачем же ему об этом рассказывать?

– Хорошо, – буркнул Овидий. – Позову.

– Вот… Если не поможет, пригласи к нему Полин, Месс, Клару, наконец. Да и вообще девок разных приведи. Пусть пляшут, развлекают, соблазняют. Мне нужно, чтобы к нему вернулась мужская сила. И он осознал себя мужчиной. Пусть поскорее забудет Машу Курочкину и Михайлова.

– Ладно.

Карлик ушел.

* * *

Владимир дремал, уносясь мыслями в стены Михайловского особняка. Ему всюду слышался голос Романа Алексеевича. Как это не покажется странным, однако, наш некогда брутальный донжуан мечтал хоть на минуту вновь стать женщиной. Ему стало ненавистно собственное мускулистое и жесткое тело, пальцы с отвращением касались небритого подбородка. А его старый друг, гордость всех былых дней, его победный флаг, лучший образчик семейства приаповых, дремал между ног и походил на сморщенный бледный стручок.

Внизу хлопнула дверь, послышался легкий шум, и тихие шаги. Потом шаги стали громче, и раздался нежный женский голосок.

– Владимир Иванович, где вы? Можно к вам подняться?

«Кого это ко мне несет? – подумал бедный Владимир. – Никого не хочу видеть».

Он не произнес вслух ни слова, надеясь на то, что непрошеная гостья уйдет из чувства такта. Но он крепко ошибался. У гостьи были иные задачи, которые пред ней, минутами ранее, четко изложил кастелян магистра.

Непрошеную гостью звали Селестина. В царстве Виктора у этой женщины была репутация довольно ветреной особы, если не сказать более. Хотя, справедливости ради, в епархии Виктора не было решительно ни одной дамы, которая бы ни имела подобной репутации.

Как вы помните, супругом Селестины был тоже карлик, по имени Фрол, известный фискал и ябедник. Он очень ревновал свою супругу к каждому мужчине в этом славном королевстве грешников. И это тщетное занятие отчего-то не казалось ему лишенным всяческого смысла. А впрочем…

Итак, прекрасная Селестина имела почти ангельскую внешность. Длинные белокурые волосы тяжелыми гирляндами падали на ровные, матовые плечи, чаще оголенные, как и сейчас,