Михайловская дева - Лана Ланитова

закрыв их предварительно ставнями. Лишь в одной комнате он не закрыл ставней. Это была Машина комната. В доме он приказал ничего не трогать, оставить все как есть, и запер его на ключ.

В июне, тихим вечером, он снова посетил свою тайную обитель. Густая трава разрослась и залезла на некогда чистые, покрытые мраморной крошкой, извилистые дорожки парка. Михайлов прошел по саду, свернул к озеру. Смахнув рукой пыль, сел на скамью. Здесь стояла пронзительная тишина, лишь квакали лягушки, и соловьи в саду завели свои пронзительные трели. Сухими глазами Михайлов смотрел на все вокруг. Он всматривался в блеск воды. Белые кувшинки неподвижно плавали на поверхности пруда. Ему казалось, что позади себя он слышит тихие шаги и шорох шелковой юбки. Ему казалось, вот сейчас она подойдет сзади и положит маленькие горячие ладони на его плечи.

Когда легкие сумерки опустились на землю, он медленно, словно старик, поднялся со скамьи и пошел в сторону дома. Ключом отпер дверь. В нас ударил спертый и душный запах нежилого дома. Также медленно Михайлов поднялся по ступеням и оказался возле комнаты Маши. Он остановился, не решаясь войти. И также, как в первый раз, забухало в груди тяжелое сердце. Рука толкнула дверь. Здесь, как и тогда, струился сквозь шторы вечерний абрикосовый свет, заполняя комнату карамельной теплотой. Сухость и пыль выветрили большую часть запахов в доме. Но именно эта комната все также пахла его незабвенной возлюбленной. Он медленно подошел к кровати и упал лицом на Машину подушку.

Михайлов не заметил, как уснул. Всю ночь ему снились кошмары. То снилась та Купальская ночь, костры на берегу реки, и его Маша в объятиях Андрея. Маша смеялась, блистая в темноте жемчугом зубов, и обнимала своего парня за шею. Страстно и ласково. А ее голову украшал венок из полевых цветов. То снилось ему, что он продирается сквозь заросли густых деревьев и видит девушку, привязанную к березе. Он вспомнил, как ее звали. Алевтина! Он пытается кричать:

– Не трогайте ее, черти! Развяжите…

Но пьяная толпа не слушает его. Они стегают и стегают нежное белое тело. На землю струйками течет кровь. Михайлов в ужасе закрывает глаза. А когда открывает, то видит возле избитой Алевтины трех белых волков. Острые морды направлены в сторону девушки. Один из волков задрал голову к небу и протяжно взвыл. Другой волк, наклонившись к земле, лизал испачканную и влажную женскую ногу, третий уткнулся холодным носом в тонкую белую ладонь.

– Господи, откуда здесь волки? – хрипит Михайлов во сне.

Он мечется по подушке, словно в горячке. На месте Алевтины он видит Машу. Это ее стегает мерзкая толпа пьяных гостей. Маша смотрит на него молящим взором. Ее крик переходит из сна в реальность. Где-то, в глубине огромного дома, хлопает дверь. Он вскакивает и бежит по ступеням вниз, в надежде увидеть на пороге ее, Машу. Но внизу видит иное – множество мужчин во фраках вальсируют с обнаженными женщинами. А его бедная Маша стоит посередине зала. В одной тоненькой рубашке. И смотрит на этот дикий бал. Михайлов кричит ее имя. Поворот головы. И вот она рядом. Их губы сливаются в страстном поцелуе. Русые волосы струятся по его рукам, он вдыхает их аромат…

На рассвете он открыл глаза и на соседней подушке обнаружил длинный золотистый волос.

– Ну, хватит… – прошептал он.

На следующий день он велел Никифору забить дверь досками крест-накрест. А на высокие ворота повесить чугунный замок. За всю оставшуюся жизнь Роман Алексеевич более не решался войти в ворота своей второй усадьбы. И всем остальным, включая своих детей и супругу, он запретил даже приближаться к дальнему лесу, в котором стоял старый, заброшенный дом. С годами чертополох и крапива в человеческий рост закрыли все подступы к усадьбе. Разрослись там и садовые деревья. Озеро покрылось зеленой тиной и стало болотом.

* * *

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1875 г.

Прошло двадцать пять лет. Высокий молодой мужчина, с правильными, приятными чертами аристократического лица, русыми волнистыми волосами и карими глазами, сидел в гостиной рядом с пожилой, грузной дамой в домашнем платье и чепце.

– Маменька, – обращался он к ней чистым приятным баритоном.

– Что, Васенька, что мой хороший? – подслеповатые глаза женщины слезились, но даже сквозь слезы горел огонь материнской любви к сыну.

Старшие сыновья давно разлетелись по имперским городам и весям, дочери вышли замуж и тоже нарожали детей. И только самый младший, Василий, до сих пор жил в родительском доме.

– Маменька, уже год, как мы схоронили отца. Я сейчас делаю ревизию всех наших полей, лесных заказов и всего имущества, нажитого отцом.

– Да, мой хороший, – мать закивала головой. – Ты правильно делаешь, сынок. Папа твой во всем любил порядок.

– Мама, я взял все амбарные книги. Все изучаю, делаю инвентаризацию. Смотрю, сколько наделов у нас в крестьянской аренде. Скоро надо проводить новое межевание. И знаешь, я что давно хотел спросить…

– Да?

– Что за заброшенный дом стоит, за высоким сосновым забором, четыре версты отсюда? Ты не знаешь?

– Это старая усадьба. В ней никто никогда не жил, – отвечала мать. – Там, по-моему, жили родители Романа Алексеевича или его троюродная сестра. Я запамятовала, как ее звали…

– А вы, маменька, разве ни разу там не были?

– Нет, Васенька. Твой отец меня туда ни разу не возил. Говорил, что дом требует ремонта, что там весь пол прогнил. И это, мол, опасно. Я только помню, что по молодости он часто пропадал там. Что-то все строил, ремонтировал. А потом снова забросил.

– Это не похоже на папу, – пожал плечами мужчина. – Он бы не бросил вот так запросто огромный дом.

– Ну, не знаю, Вася… Нам ведь и этого дома вполне хватало.

– Хватало, конечно. Но я до восемнадцати лет совсем не знал, что в той части дубового леса стоит еще один, старый дом.

– А и немудрено. Отец всем запретил туда ходить. А вот почему, я толком ничего не знаю.

– Маменька, думаю, что отец бы простил меня нынче за ослушание. Но на днях я намерен ехать в ту сторону и пробраться-таки к старому дому.

– Будь осторожен, Васенька.

– Почему?

– Там такая глушь. Вдруг волки?

– Да ну, – рассмеялся сын. – Откуда им тут взяться?

На следующее утро вместе с приказчиком Степаном (Никифора давно не было в живых) и тремя работниками, Василий Романович отправился в сторону старой усадьбы. Дорога к дому отсутствовала – вплоть до забора все поросло густым, смешанным лесом. Работникам пришлось крепко попотеть, прежде чем