Измена на Первом Курсе - Мира Лаверн

class="p1">Не потому, что людей стало больше.

Просто никто не умел одним взглядом заставить Арсения перестать спорить с чайником.

— Он выключается до кипения, — возмущался Арсений.

— Потому что умнее тебя, — сказала Лида.

— Он обязан выполнять функцию.

— Его функция — защищать себя.

— От воды?

— От тебя.

Я вошла с новым сценарием.

Не фестивальным.

Другим.

Он назывался «Последний автобус».

История девушки, которая каждую ночь возвращалась с подработки одним и тем же маршрутом и постепенно начала узнавать пассажиров, хотя никогда с ними не разговаривала.

Без любовного треугольника.

Без измены.

Без приезда пары в большой город.

Я специально проверяла.

Героиня была одна с первой сцены.

И не страдала от этого.

— Автор пришёл, — сказал Арсений. — Прячьте правки.

— Ты просил новую версию.

— Просил. Не ожидал, что ты принесёшь восемнадцать страниц.

— Это короткий метр.

— Это роман, который притворяется коротким метром.

Я положила распечатку.

— Читай.

— Уже.

— Когда успел?

— Ты прислала ночью.

— В одиннадцать.

— Для тебя это ночь?

— Во втором семестре я решила спать.

Лида рассмеялась.

— И как?

— Пока теоретически.

Арсений перелистнул.

— Вторая сцена лишняя.

— Нет.

— Она повторяет третью.

— Не повторяет.

— Героиня два раза понимает, что водитель ждёт одного и того же пассажира.

— В первой замечает. В третьей понимает.

— Зритель заметит с первого раза.

— Ты опять пишешь для идеального зрителя.

Я замолчала.

Фраза была Марка.

Арсений тоже понял.

Поднял глаза.

— Это общеупотребительное выражение.

— Конечно.

— Хочешь, заменю?

— На что?

— «Люди не идиоты».

— Ещё хуже.

Он вернулся к страницам.

Марк появлялся в клубе дважды за февраль.

Первый раз забрал оборудование для стажировки.

Второй — подписал документы.

Мы не пересеклись.

Я знала только из общего чата.

«Марк забрал камеру № 3».

«Марк вернул свет».

«Марк просил не оставлять кружки на монтажном столе».

Последнее Арсений прокомментировал:

«Стажировка не лечит контроль».

Марк ответил:

«Кружка стоит на пульте».

«Это художественный объект».

«Убери».

Я читала и улыбалась.

Не писала ничего.

Он тоже не обращался ко мне отдельно.

Региональный показ прошёл без него.

Марк был на съёмке.

Мы с Арсением поехали вдвоём.

Фильм показали в маленьком зале районного дома культуры вместе с шестью студенческими работами.

Зрителей было человек сорок.

Половина — участники.

Никаких вопросов о видео.

Один мужчина лет шестидесяти спросил:

— Почему девушка не уехала домой?

Я ответила:

— Потому что поняла, что город уже стал частью её жизни.

Он кивнул.

— Правильно. Домой всегда можно потом.

После показа нам подарили дипломы и по блокноту.

Не награду.

Не приглашение на большой фестиваль.

Но фильм смотрели люди, которые не знали моего прошлого.

Они видели героиню.

Не Соню.

Это стоило поездки.

Я отправила фотографию диплома родителям.

Мама сразу позвонила.

— Мы можем поставить в рамку.

— Это обычный диплом участника.

— И что?

— Их выдали всем.

— Ты всё обесцениваешь.

— Не всё.

— Папа уже ищет рамку.

На заднем плане он сказал:

— У меня есть подходящая.

— Она для фотографии деда, — ответила мама.

— Он не обидится.

Я смеялась в автобусе.

Арсений посмотрел.

— Родители?

— Да.

— Про рамку?

— Откуда знаешь?

— Все родители одинаковые.

— Твои тоже?

— Мои считают кино временной болезнью.

— И что будешь делать?

— Болеть тяжело и дорого.

Он уснул у окна.

Я смотрела на ночной город.

Телефон лежал в сумке.

Мне не хотелось проверять, видел ли Марк сообщение о показе.

Но я проверила.

В общем чате он поставил реакцию на фотографию диплома.

Только одну.

Хлопок.

Я закрыла.

Скандал не исчез в один день.

Он растворялся.

Сначала люди перестали присылать мемы.

Потом перестали спрашивать про Никиту.

Видео ещё появлялось в поиске, но официальный паблик удалил запись. Несколько копий оставались в анонимных группах.

Я сохраняла ссылки.

Не смотрела.

Студсовет прислал итоговое решение.

Гоша получил официальное предупреждение.

Администраторам паблика запретили принимать личные материалы без подтверждения согласия.

Никите вынесли замечание за участие в согласовании подписи и неэтичное использование частной ситуации, но дисциплинарного наказания не назначили.

Оксану не наказали.

Она отправила запись в закрытый чат этажа, нарушив приватность, но сотрудничала, передала оригинал и согласилась удалить.

Никиту не отчислили.

Гошу тоже.

Никто не исчез из университета после титров.

Люди продолжили учиться.

Есть в столовой.

Сдавать работы.

Стоять в очереди за кофе.

Сначала это казалось несправедливым.

Хотелось видимого наказания.

Чтобы Никита потерял всё.

Чтобы Гошу исключили.

Чтобы каждый человек, молчавший, публично признался.

Потом я поняла: мне не нужно строить свою жизнь вокруг масштаба их падения.

Предупреждение не было справедливостью.

Но и месть не сделала бы меня свободнее.

Никита потерял часть компании.

Гоша продолжал общаться с ним, но Лера ушла из чата.

Ещё несколько человек перестали приходить на встречи.

Другие остались.

Кто-то считал, что он ошибся.

Кто-то — что мы оба виноваты.

Кто-то просто не хотел выбирать.

Я больше не проверяла.

В марте удалила его страницу из закладок.

Не заблокировала.

Просто перестала держать быстрый доступ.

Через неделю поняла, что ни разу не заходила.

Потом случайно увидела фотографию.

Никита стоял с одногруппниками на катке.

Улыбался.

Не выглядел разрушенным.

Сердце сжалось.

Я закрыла.

Через десять минут продолжила писать сцену.

Это был прогресс.

Не отсутствие боли.

Способность не делать её главным событием дня.

Катя переехала на другой этаж.

Новая соседка в её комнате появилась в марте.

Девушка по имени Маша училась на химическом факультете, постоянно сушила волосы в два часа ночи и не знала ничего о нашей истории.

Однажды постучала:

— У вас соль есть?

Я дала.

Она посмотрела на меня.

— Ты Соня?

Я напряглась.

— Да.

— Катя оставила кружку. Сказала, кажется, твоя.

Кружка Никиты.

«Не будить до кофе».

Я смотрела.

— Не моя.

— Выбросить?

— Да.

Маша пожала плечами.

— Хорошо.

Закрыла дверь.

Через стену послышался стук мусорного ведра.

Кружка исчезла.

Без символического разбивания.

Без возврата владельцу.

Просто стала ненужной вещью.

С Катей мы здоровались.

Иногда встречались в столовой.

Один раз она села через два стола.

Мы обе сделали вид, что не заметили.

Позже у выхода столкнулись.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

— Как фильм?

— Хорошо.

— Видела пост про показ.

— Спасибо.

Пауза.

— У тебя как?

— Нормально.

Она выглядела спокойнее.

Не счастливой.

Просто отдельной.

— Пока, — сказала Катя.

— Пока.

Мы разошлись.

Никакой дружбы.

Никакой войны.

Иногда именно так выглядит прощение, которое не стало близостью.

Лера попросила поговорить в апреле.

Не анонимно.

Не у лестницы.

Написала в общий чат нашей группы:

«Я хочу объяснить ситуацию с фотографией. Тем, кто был в компании и знает контекст».

Я увидела сообщение случайно.

Она собрала нескольких человек в аудитории после пар.

Меня не приглашала отдельно.

Наверное, считала, что я сама решу.

Я пришла.

Там сидели