Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

Обедать дети уходили или домой, или им разогревали в школе принесенный из дома «пузыречек» с чаем. Им запивали ситный (редко – черный) хлеб.

В курс обучения входили экскурсии в музеи и на выставки. Зимой детей вывозили в театры, летом – в Ботанический и Зоологический сады.

В библиотеках петербургских начальных школ РТО в среднем приходилось 4,4 книги на ученика, каждый ученик прочитал (в среднем) по 14 книг, каждая книга побывала у трех юных читателей. Из прочитанного 86 % составляла «беллетристика», 14 % – «книги духовнаго содержания», по истории, географии и природоведению[559].

Статьями расходов школы имени С.П. Глезмера являлись: квартиры (включая их «ассенизацию»), страховка квартир, отопление, водопровод, а также оплата обслуживающего персонала («прислуги»). Расходовались средства на учебные пособия, «книги и переплеты», экскурсии, канцелярские принадлежности, «награды» и налоги. За сентябрь 1911 г. учитель рисования получил 40 руб. 50 коп. заработной платы, учительница рукоделия и законоучитель – по 39 рублей, учителя русского языка – 24 руб., арифметики – 27 руб., пения – 24 руб., гимнастики – 10 руб. 50 коп.[560]

В сентябре 1916 г. председатель постоянной комиссии по техническому образованию при РТО А.Г. Неболсин обратился к спонсорам школы с просьбой увеличить взносы. На содержание планируемого четвертого класса школы требовалось ежегодно 1500 руб. Однако директор ОКЗ посчитал открытие нового класса «в настоящее время несвоевременным», предложил «оставить вопрос открытым» и «вернуться к нему в более нормальное время»[561].

Последний в архивном деле, связанном с учреждением и деятельностью школы, документ датирован 25 января 1917 г. Вице-председатель РТО запрашивал мнение руководства Резвоостровской ткацкой мануфактуры относительно ходатайства председателя постоянной комиссии по техническому образованию РТО об «образовании ежегодной субсидии» в размере 1,5 тыс. руб. для открытия четвертого класса в школе имени С.П. Глезмера[562].

Через месяц в Петрограде будет уже не до открытия новых классов…

На 1874 г. дачными строениями на Молвинской улице владели самые разные по социальному положению лица: потомственный почетный гражданин, вдовы мастеров, купцов и коллежского секретаря, полковник Сверчков, две дочери коллежского асессора, купцы 2-й гильдии и др.

Привлекало дачников на Молвинскую улицу то, что «масса удовольствий» находилась под боком: Вокзал, Кофейный дом, музыка… По воспоминаниям дачника Н. Хижинского, можно было взять у дежуривших в екатерингофском караульном доме казаков лошадей и покататься верхом. Пойти на охоту на Круглый остров или на рыбную ловлю (чем занимались в свободное время рабочие Экспедиции заготовления государственных бумаг, проживавшие в казенных квартирах на Лифляндской улице и имевшие в большинстве своем лодки и челноки). Сходить в летнюю купальню («ванну»), устроенную на берегу Екатерингофки. Или погулять «парочками по Екатерингофу по задним и глухим аллеям». Или хорошо выпить; коль в Вокзале покажется «довольно дорого» – в Волынку, где водку и вино можно было дегустировать «целую ночь»[563].

Пройдет примерно шесть десятилетий, и в столичной газете в разделе «Екатерингофские дачи» можно будет прочитать следующее: «Около поросших тиною прудов, тянется несколько незатейливых дач и среди них находится какая-то сыпная больница и отделение душевно-больных женщин. Присутствие таких исключительных учреждений в дачном уголке, само собою разумеется, не составляет особенной приятности. Мало того, запущенные и зловонные пруды, издающие в зной время убийственныя испарения, делают дачную жизнь несравненно вреднее, чем даже в центре города. Соседство сельдяного буяна и множество костеобжигательных и клееварных заводов окончательно отравляют воздух. И только присутствие зелени, некоторая свобода и изолированность дач мирят здешняго дачника с подобною обстановкой. Впрочем, дачник здесь больше свой же человек, служащий на ближней фабрике или заводе. Этот дачник обтерпевшийся, ему даже не составляют беспокойства ни оглушительные, чуть не под самым ухом, заводские и фабричные гудки, ни смрадный вечный дым от тех же заводских и фабричных труб. Словом, екатерингофский дачник не подходит ни под одну категорию дачников. Он встает рано и ложится также рано и отдыхает только по праздникам. Даже скука здесь какая-то особенная, точно в самой непроходимой глуши»[564].

Прокомментирую по порядку.

Под категорию владельцев дач екатерингофцы не могли подойти уже потому, что, в отличие от владельцев дач в Лесном, Парголове или Мурине, они являлись владельцами строений, но не являлись владельцами дачной земли, которая находилась только в их пользовании. И ежегодные платежи у них составлялись в зависимости от площади дачного участка, с квадратной сажени.

Традиция «отмечать» начало и конец работ сигналом («шабашным колоколом», выстрелом пушки или гудком) берет начало с первых лет истории Петербурга. На ближайшей к парку бумагопрядильной фабрике Л.Л. Кенига на 1894 г. работу надлежало начинать в 6 часов утра и заканчивать в 8 часов вечера. Кроме 22 календарных праздничных дней. По субботам работали до 17 часов. Только 23 октября 1902 г. Городская дума запретила «на заводах и фабриках употребление гудков и свистков, служащих сигналом для рабочих о времени начатия и окончания работ».

С шумом от работающей в самой близости от дачных строений фабрики было проще.

Прежде всего екатерингофским дачникам повезло, что под боком у них располагалась бумагопрядильная фабрика, а не механический или чугунолитейный заводы. Оказывал ли шум, доносившийся с Чернореченской бумагопрядильни, влияние на дачников Екатерингофа, свидетельств пока не обнаружено. Но есть отрывок из воспоминаний А.Н. Бенуа.

В 1877 г. родители 7-летнего Александра Бенуа сняли на лето дом на Кушелевке, недалеко от входных ворот в Кушелевский парк (называвшийся в то время также «Безбородкинской дачей»). А.Н. Бенуа вспоминал, что в первое утро своего пребывания на даче его «разбудил странный „шум водопада“». Это заработала бумагопрядильная фабрика, стоявшая тут же, за забором, через улицу. Из открытых во всех этажах ее окон вырывались трескотня и сверление сотен прядильных станков, и вот это на известном расстоянии и сливалось в могучий гул. <…> Впрочем, к нему быстро привыкали, и даже настолько, что иногда казалось, что фабрика перестала работать и молчит, тогда как ее жужжание и грохот продолжались с утра до вечера с неугомонным неистовством»[565].

Через Охтенскую улицу находились производственные корпуса Охтенской бумагопрядильной мануфактуры.

Осенью в Петербурге «счастливые дачники бродят по улицам столицы, останавливаются чуть не у каждаго дома и перечитывают билетики об отдаче квартир. Дачный сезон близится к концу и поэтому приходится позаботиться о квартире на зиму, в городе»[566].

Что говорить о Екатерингофе, если врач городской больницы Во имя Св. Николая Чудотворца писала, что к их больнице, находившейся в месте слияния Мойки и Пряжки, западный ветер гонит не только дым от труб окрестных заводов, но и «неприятный