Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

парк», размещавшийся на берегу Екатерингофки, как раз напротив парка, «переведен» в конец Боровой улицы летом 1893 г. Гутуевскую свалку, «вследствие ее перегрузки», закрыли осенью 1924 г.

По воспоминаниям работницы начала ХХ в., в Волынкиной деревне «вечером опасно было на улицу выйти. <…> Керосиновые фонари редко где горели. Идешь, бывало, по улице, и боишься, как бы камнем из-за забора голову не проломили или в грязную канаву не столкнули. <…> В баню на Бумажную улицу приходилось ходить. Весной и осенью через Екатерингофский парк пройти было невозможно. Весь сад бывал залит водой.

Через Болдырев переулок тоже было невозможно ходить. Там были огороды. Всегда надо было опасаться того, чтобы не увязнуть в навозной жиже»[573].

«Соседняя с Екатерингофом Волынкина деревня, представлявшая в былое время мирный дачный уголок, излюбленный мелким чиновным людом, ныне, при открытии Морскаго канала, совершенно и безповоротно утратил свою прежнюю обстановку. Большинство крестьянских земель отошло в собственность новаго порта, сами крестьяне разбрелись и повымерли и от деревни не осталось даже воспоминания, кроме разве виртуознаго ея прозвища. Волынкина деревня, от начала до конца, переполнилась рабочим людом, живущим здесь круглый год. Множество кабаков и трактиров, самых мрачных и грязных, масса мелкаго торгашества и кулачества в связи с беднотою населения делают Волынкину деревню до того непривлекательною, что прогуляться по ней значило бы испортить себе хорошее настроение». Это было написано в 1897 г.[574]

Екатерингоф медицинский

«Открыл» медицинскую составляющую жизни Екатерингофа барон А.Л. Штиглиц.

6 февраля 1870 г. обер-полицмейстер, генерал-адъютант Трепов направил министру внутренних дел выписку из журнала высочайше утвержденной двумя днями ранее под его председательством Санитарной комиссии «относительно открытия временной больницы в здании Барона Штиглица за Екатерингофом и об исходатайствовании Высочайшаго соизволения на производство расходов, как на приспособление для больницы здания, так и на содержание в ней больных из 20 т[ысяч]. руб[лей], разрешенных на сифилитические кровати»[575].

Указанная денежная сумма составляла высочайше разрешенный кредит «на добавочные кровати для сифилитиков» («заболевающих лиц гражданскаго ведомства»), содержавшихся в Калинкинской больнице.

«Повергал» на «Всемилостивейшее воззрение Его Императорскаго Величества» ходатайство «об отпуске денег на устройство экстренных помещений для призрения заболевающих в столице, особенно сифилитиков» из сумм государственного казначейства сам обер-полицмейстер.

Главной причиной создания этой (и иных, и в последующие годы) временных больниц в столице было всегда одно: «по случаю крайняго недостатка» в гражданских больницах «свободных кроватей».

В Обуховской больнице, например, при числе 312 кроватей «по смете» было 140 «сверх того».

Из выписки вышеуказанной Санитарной комиссии явствует, что барон Штиглиц сам изъявил «готовность предоставить на некоторое время в распоряжение Комиссии свободное здание при сахарном заводе за Екатерингофом». Но не ясно, присовокупил ли он к своей «готовности» просьбу поместить в свое здание, располагавшееся на участке, где в пяти дворах проживало более 370 человек[576], больных желательно не инфекционного профиля.

11 февраля того же года главноуправляющий IV отделением Собственной Е.И. В. канцелярии направил министру внутренних дел послание, начинавшееся поистине «открытием» не только в медицинской сфере: «С наступлением зимняго времени в С. Петербурге, число заболевающих обыкновенно возрастает».

Далее глава Отделения сообщил, что, согласно высочайшему повелению от 12 марта 1860 г., Попечительным советом общественного призрения в дополнение к штатным или «постоянным» кроватям обычно открываются «несколько сверхштатных мест». Затем последовало новое «открытие». «За постепенным приращением населения, и количество недужных с каждым годом делается значительнее».

До сих пор Попечительный совет, «хотя и с чрезвычайными усилиями», имел возможность из собственных средств и из пособий, отпускаемых ведомством Императрицы Марии, покрывать расходы по содержанию «сверхштатных кроватей». «Дальнейшее приумножение» означенных кроватей для Совета уже непосильно. Посему Совет «возлагает единственную надежду на теплое участие» министра в решении вопроса расширения на ближайшие месяцы «круга больничнаго призрения» в Санкт-Петербурге[577].

Действительно, увеличение количества «недужных» в зимние месяцы вынуждало занимать медицинскими учреждениями «летние помещения» и «обращать коридоры под больничные помещения».

Министр внутренних дел принял «теплое участие» в вопросе, и через два дня высочайшее разрешение «на производство расходов» на временную больницу в екатерингофском здании барона Штиглица было получено.

Возможно также, что барон Штиглиц не представлял, какой объем дезинфекционных работ потребуется в предоставляемом им здании после пребывания в нем больных сифилисом. Через какое-то время пустующее здание бывшего сахарного завода на участке Штиглица «за Екатерингофом» сгорело.

Тем не менее первый опыт нахождения больных «прилипчивыми болезнями» в Екатерингофе оказался положительным.

Зимой 1878 г. в Санкт-Петербург в очередной раз пришла эпидемия. Пошел поток цинготных и тифозных больных.

21 марта 1878 г. в Екатерингофе открыли временную женскую больницу на 120 кроватей. Мужское отделение на 70 кроватей открылось 4 апреля[578].

Считалось, что на излечение тифозного больного требуется шесть недель.

Третьего мая Дума повторно рассмотрела доклад Комиссии, образованной «для устройства временных больниц, заведывания ими и для надзора за оздоровлением столицы». Перед этим члены Комиссии осмотрели, в частности, два принадлежащих городу строения в Екатерингофском парке – дом служительской команды и Ферму. И Комиссия признала «годным для устройства больниц лишь два городских дома в екатерингофском парке» – «и то лишь при условии найма в помощь им двух дач, смежных с служительским домом, для помещения в них хозяйственнаго персонала больницы»[579]. Это были Смотрительский дом и дом служительской команды.

На приспособление зданий под больницы израсходовали 10 634 руб. 17 коп. Сюда входили плотничные, штукатурные, печные, малярные и столярные работы, устройство «водопроводов и ванн» и аптеки «с принадлежностями»; закупка белья (на «три смены»), халатов, обуви, кроватей, мебели (даже часов), столовой, чайной и кухонной посуды, а также котлов, весов, книг, бланков, бумаги и др.

В тот год в екатерингофские больницы поступило 129 мужчин и 182 женщины, «выздоровело и выписалось» – 154 человек, умерло 17 человек. К 24 апреля 1878 г. в больницах «состояло» 70 мужчин и 70 женщин. Свободными оставались еще 50 женских кроватей[580].

При обеих (мужской и женской) больницах «состояли» 69 человек. Старший врач, четыре ординатора, акушерка, аптекарь, заведующий «аптекой и конторой». Семь фельдшеров, две фельдшерицы, две надзирательницы, экономка, кастелянша, 17 сиделок, пять прачек и посудомойка. Всего насчитывалось двенадцать служителей, из них один – в ординаторской комнате, один – «для отправки больных» и один – для «накачивания воды». Банщик, сортировщик белья, дворник. По два сторожа «у ворот», повара, «кухонных мужика», «узельщика» и вахтера. Имелся также рассыльный.

В следующем, 1879 г. в Екатерингоф вновь вернулись больные сифилисом. 21 сентября на заседании Думы был прочтен доклад Городской управы о временной уступке высочайше учрежденной Санитарной комиссии городского дома в Екатерингофе под «сифилитическую больницу». Постановили: принадлежащий городу дом в Екатерингофе «отдать под устройство временной больницы для сифилитиков мужчин, с тем, чтобы содержание ея приняла на себя Высочайше учрежденная санитарная комиссия и