Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

Если кто упивался до состояния, что не мог уже буквы составлять в слова, того доставляли в полицейский участок «на вытрезвление». Телефонов, с помощью которых можно было бы установить личность доставленного, приведенного или принесенного, тогда еще не было. Поэтому в участке клиенту ставили клистир со скипидаром. Результат превосходил ожидания: уже на второй по счету вопрос человек разборчиво отвечал, каковы его имя, фамилия и принадлежность к сословию.

В конце 1881 г. члены «Общества вспоможения приказчикам и сидельцам» обратились к министру внутренних дел с прошением, в котором, в частности, предлагалось, чтобы в воскресные и праздничные дни (двунадесятые праздники) трактиры с крепкими напитками открывались с 12 или с 13 часов дня, одновременно с портерными и ренсковыми погребами.

Через десять лет «владельцы фабрик и заводов близ Нарвской заставы» (там писалось в «Новом времени», без указания фамилий)[606], «в видах отвлечения фабричных рабочих от пьянства», намеревались войти с ходатайством «к подлежащим властям» о разрешении им на месте сгоревшего в Екатерингофе Вокзала «выстроить барак». И в нем предполагалось по праздничным и воскресным дням проводить «духовно-нравственныя чтения» с ознакомлением рабочих с отечественной историей, а также по вопросам гигиены и «нормального питания».

На следующий год те же «владельцы» (сообщала уже другая газета)[607] с той же целью «предпринимают устройство» народной бесплатной читальни, а с Великого поста планируют открыть по воскресным и праздничным дням бесплатные «классы хорового пения» для фабричных и заводских рабочих, работниц и их детей.

В апреле 1895 г. приказом градоначальника приставам было предложено «не впускать в сады и скверы лиц в нетрезвом виде и неприлично одетых, а равно не дозволять собираться у входов нищим». Полицейские чины «должны оказывать содействие городским сторожам в наблюдении за тем, чтобы кто либо не перелезал через ограды садов и скверов и не ломал веток, выступающих за ограды». Глава столичной полиции признал необходимым, «в ограждение здоровья гуляющих детей, воспретить торговцам мороженым и разными сластями ходить по садам и скверам или располагаться для торговли при входе и вблизи оных» по причине, что разрешенная в городских садах и скверах торговля молоком и прохладительными напитками «достаточно удовлетворяет потребностям посетителей»[608]. Приставам, поочередно с помощниками, надлежало производить обходы садов и скверов и, независимо от этого, назначать дежурства околоточных надзирателей, в праздничные дни установить дежурства классных чинов, а с 11 часов утра высылать дополнительный наряд городовых «из резерва».

В конце 1890-х гг. на первое мая в Екатерингофе было немало «и таких гуляк, которых приходится выносить отсюда на руках, вывозить в экипажах, а некоторых даже водворять на „казенную квартиру“.

– Братцы, сапоги украли! Вопит мастеровой.

– Проспал видно? Спрашивают его.

– Ничего не помню. Зазяб я шибко.

– Иди, опохмелись. Кошелек-то цел?

Мастеровой запускает руку в карман и снова вопит:

– Кошелек вытащили!

Толпа безучастно хохочет. <…>

В Троицын день повторяется вновь тоже самое»[609].

Некая женщина обратилась за помощью к «запойному дохтуру» – вылечить своего сына от запоя: «Дал мне дохтур полуведерную бутыль запойнаго настоя и приказал давать его сыну по рюмке перед едой. Через три дня, сказал, пьянствовать никогда не будет». И что? «Пуще прежяго наливается и все запойнаго настоя требовает»[610].

«Как в парке, так и в саду, гулянья окончились вполне благополучно, хотя пьяных было очень и очень достаточно» (1894 г.)[611].

На начало ХХ в. 3,8 га Екатерингофского парка находилось в ведении Петербургского городского попечительства о народной трезвости, созданного на основании высочайше утвержденного 8 декабря 1897 г. мнения Государственного совета «для ограждения населения столицы от злоупотреблений крепкими напитками». Согласно уставу, столичное Попечительство было «призвано прийти на помощь Городскому управлению в борьбе с развитием пьянства и способствовать разумным общеобразовательным народным развлечениям».

Появлению Попечительства в Екатерингофском парке предшествовало следующее.

Еще в 1880 г. гласный Думы барон Н.П. Фредерикс заявил на заседании Думы о необходимости устройства народного театра. Представления «производить» только по воскресным и праздничным дням, по два раза в день, в будничные дни театр можно было отдавать «обществу любителей театральных представлений». Буфет в театре должен быть без продажи крепких напитков. «Последствием устройства подобнаго театра, кроме отвлечения взрослаго населения, так называемаго, простонародья от пагубных для него кабаков и питейных заведений, было-бы размножение сочинителей народных комедий и драм; при чем появились бы актеры из нашего, несомненно даровитаго народа»[612].

В следующем году обер-полицмейстер, «с целью отвлечения рабочаго населения столицы от разгула и пьянства в свободное от занятий время», «вошел» с соответствующим представлением к министру внутренних дел. Тот предложил поставить этот вопрос на обсуждение Думы. Однако в силу ст. 115 Городового положения, управам разрешалось устройство в городе театров и других зрелищ, но закон этот не распространялся на Москву и Петербург – исключительное право «разрешения увеселений в столицах» принадлежало Дирекции императорских театров. На оба города распространялся также запрет на организацию частных сценических представлений с пением, «разговорами», расклейкой афиш и продажей билетов.

Право на устройство театров петербургская Дума получила в 1882 г. Через три года Управа представила в Думу доклад о возможности устроения в некоторых частях города открытых сцен «для представления пьес из народнаго быта». «Городское Положение» 1892 года отнесло к деятельности городского общественного управления конкретно – «попечение о развитии средств народнаго образования и попечение об устройстве общественных театров».

29 марта 1895 г. В.Н. Егарев, с разрешения Управы, передал свой екатерингофский «увеселительный сад» в аренду акционерному обществу пивоваренного завода «Новая Бавария». Платежи нового арендатора в доход города увеличились вдвое[613].

Производил же арендатор (Выборгская часть, Охтенский участок) в год своего открытия пиво: баварское (дрожжевое) – 1 руб. ведро, баварское (чистое), «экспорт» (светлое и темное), пильзенское, «черное» – 1 руб. 15 коп. и портер – 2 руб. ведро. А также мед (белый и розовый) – 90 коп.[614]

Опыт содержания садов пивоварами уже имелся. И оценки этого опыта разнились. В конце 1880-х гг., по едкому замечанию современника, суть сада пивного завода «Бавария» на берегу Петровского острова заключалась «в гомерическом истреблении пива», или «воды, испорченной солодом и кукельваном с каковою примесью она сходит за „баварское“ пиво»[615].

Кукельван – это вьющееся кустарниковое растение, плоды которого (в сухом виде – ядовитые) применяли для придания пиву горечи.

Как писал «Вестник русских пивоваров»: «Пиво отличается от водки слабой алкоголизацией и значительною питательностью, а примесь хмеля сообщает ему и успокаивающия свойства. Эти качества в санитарном отношении и дают пиву огромныя примущества пред водкой»[616].

Более чем полстолетием ранее немец Г.Л. фон Аттенгофер заметил: «Одни Русские смешивают оное с горячительными и хмельными травами, чтобы сделать его