Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

Под «простым народом» – в данном контексте – авторы конца XIX в. понимали зрителя «мало или совсем необразованнаго и не подготовленнаго»[643].

В целом под термином «простой народ» разумелись: рабочие, работницы, мастеровые, подмастерья, служители, их семьи, чернорабочие, поденщики, ночлежники, а также «элементы неопределенных и подозрительных профессий»[644].

Все они по своему социальному происхождению в подавляющем большинстве были крестьяне.

С.Б. Смирнов в своей монографии пишет, что взрывная урбанизация конца XIX – начала XX в. привела к наводнению Москвы и Петербурга массой новопришлого и по преимуществу крестьянского населения. В «столицах» они не просто считали себя «временными людьми» – очень часто таковыми и были. Количество нового населения возросло столь значительно, что именно оно теперь определяло порядок жизни в рабочих и «мещанских» кварталах. В 1900 г. процент жителей, родившихся в Петербурге, составлял только 31 % его населения. 72 % общей численности некоренного населения составляли крестьяне, с преобладанием женатых мужчин, временно оставивших свои семьи в деревне. И «новые горожане», с одной стороны, противились проникновению в свою среду столичной, светской («буржуазной») культуры, с другой – система принесенных с собой и хранимых традиционных общинных ценностей претерпевала изменения. Это во многом объясняет, указывает автор, крестьянский взгляд на город, как на место, где не только все дозволено, но где вечный праздник, забавы, разгул и веселье[645]. Место, где нет надзирающего ока главы семейства, старосты, барина, управляющего, общины («мира»).

«Недавние крестьяне, заполонившие столицы, требовали своей доли развлечений. Среди них – новоявленные официанты, буфетчики, лакеи – будущие хозяева соединенных с буфетом зрелищных мероприятий», – пишет автор «Как развлекались в российских столицах»[646].

То, что крестьяне видели на праздниках в своих деревнях и селах и в чем они участвовали, было им знакомо с детства. Они желали это увидеть и в городе. Им хотелось повторения привычного «на людях» и в столице. То, что им показывали на деревенских сценах-времянках, было желаемо увидеть и на столичных «народных» подмостках. И неважно, кто писал пьесу, гласный Думы, пристав или кассир при входе в сад.

Следует сказать, что разнообразная деятельность Попечительства в Екатерингофе в начале 1910-х гг. проходила на фоне нараставшей общероссийской антиалкогольной кампании.

Вид на огороженную территорию бывшего сада Попечительства о народной трезвости с нечетной стороны Лифляндской улицы. 1927 г.

Еще с лета 1897 г. правительственным распоряжением вводился запрет продажи «питей», «как в казенных, так и в частных местах», в пяток Страстной недели и в первые дни Св. Пасхи и Рождества Христова[647]. Одновременно министру финансов предоставлялось право запрещать торговлю «питьями» и в другие праздники или торжественные дни.

16 ноября 1907 г. главный трезвенник России, владелец бань и торговых заведений депутат М.Д. Челышев в своей речи в Государственной думе предложил – в том числе – «причислить алкоголь к ядам и продавать его только в аптеках по рецептам докторов»[648].

В 1913 г. Главное управление неокладных сборов и казенной продажи питей, идя навстречу пожеланиям думцев, сократило «время продажи питей в городской черте». В апреле 1914 г. продавать крепкие напитки разрешалось только до 18 часов, а продажа на вынос в городах запрещалась. Крепость разрешаемых к продаже казенных питей снизили до 37 % (в итоге увеличилось употребление дешевого и не облагавшегося налогом денатурированного спирта, особенно в 1917 г.).

С началом Первой мировой войны продажа крепких напитков была запрещена по всей стране, кроме ресторанов I разряда, клубов, собраний и аптек. В августе того же года продажа водки, спирта и водочных изделий «для местного потребления» высочайше прекращалась «до окончания военного времени». Запрещалась также торговля виноградным вином крепостью свыше 16 % и производство пива крепостью более 3,7 %. В сентябре 1914 г. Николай II в ответной телеграмме почетному председателю Общества трезвости великому князю Константину Константиновичу поведал, что «предрешил» запретить продажу водки – навсегда.

Не успел.

«Сейчас Екатерингоф жалкая плешь, окруженная пивоваренным заводом, резиновой фабрикой, ночлежками и тому подобными заведениями. <…>

Шумно, людно, весело было [раньше] перваго Мая в Екатерингофе. <…> А сейчас что: не угодно-ли за полтину получить у квасника или мороженщика тайную сороковку, упиться и попасть на вытрезвление, а потом, добравшись до дома, говорить жене:

– Меня маненько задержали: я оказался политический!»[649]

Опубликовано тогда же, в 1914 г.

Первого мая военного 1915 г. в театре Попечительства состоялась премьера «Сестры милосердия».

Дома и люди Молвинской улицы

Перед тем как огибная аллея эпохи Монферрана в парке – от Бумажного моста вдоль одноименного канала и Таракановки – получила название Молвинская улица, на планах Екатерингофа и дворовых участков в нем она называлась по-разному: дорожка, аллея, Екатерингофское шоссе, ездовая улица, проезжая грунтовая аллея.

Начало превращения дороги в Екатерингофском саду в улицу относится к 1840 г.

В тот год статский советник, бывший городской голова и поставщик деревьев и цветов в Екатерингоф во времена его переустройства Иван Васильевич Кусов и надворный советник, секретарь Думы Иван Семенович Стаханов обратились на имя военного генерал-губернатора П.К. Эссена с ходатайством об «отводе им земли в Екатерингофе под постройку дач».

Перечислять все многочисленные (и заслуженные) регалии Н.И. Кусова целесообразности нет, потому укажу только, что на 1846 г. он состоял в одиннадцати ведомствах, занимая 36 должностей.

В конце ноября П.К. Эссен направил в Думу свое «предложение», пояснив, что «по соображении местнаго положения Екатерингофа с существующими там строениями, аллеями и дорожками, представляется удобство для закрытия неприятнаго вида с левой стороны лодерова моста поставить несколько летних домов, на построение коих по лучшим фасадам есть желающие». Кроме Кусова и Стаханова был назван еще купец 1-й гильдии Панфил Григорьев. Через непродолжительное время, по докладу П.К. Эссена, «Его Императорскому Величеству благоугодно была изъявить Высочайшее соизволение на допущение к построению в упомянутых местах летних домов»[650].

К 1848 г. на участке в Екатерингофе обустроился солидный столичный домовладелец, купец 1-й гильдии, коммерции советник Василий Григорьевич Жуков (1795-1882). В ноябре 1846 г. он избран (во второй раз) городским головой. Надворный советник и потомственный почетный гражданин В.Г. Жуков, член Совета детских приютов, почетный член Демидовского дома призрения трудящихся и Медико-филантропического комитета Императорского человеколюбивого общества, содержал табачную фабрику в собственном доме в Московской части, другие предприятия, магазины и бани.

В последующем жуковские дачи № 7, № 9 и № 14 перешли к отставному поручику Василию Сергеевичу Кушелеву.

30 июля 1876 г. Дума заслушала два представления Управы «о наименовании вновь открытых улиц и проездов и о переименовании некоторых с существующими уже названиями» и постановила «проезд кругом Екатерингофского парка, на лево