Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

марте 1841 г. держатель трех участков общей площадью 1,7 га (на берегу Таракановки, почти напротив Вокзала) купец Иван Федотович Красноглазов получил разрешение на возведение двухэтажного дома, одноэтажного летнего жилого дома с мезонином и жилых служб[669].

Первоначальный проект двухэтажного дома был роскошен: 8 окон по лицевому фасаду (длиною более 17 м), два крытых балкона с боковых фасадов, по бокам фронтона – башенки, наподобие флорентийских. Но утвержденный осенью того же года окончательный проект главного дома был много скромнее. Летом 1860 г. двухэтажный дом дачи Красноглазова перенес пожар: исчез весь декор фасада, башенки, пострадала крыша.

После купца 2-й гильдии И.Ф. Красноглазова участок находился в пользовании представителей фамилии Ефимовых: Натальи Антоновны и Александра Алексеевича (в конце XIX в. он проживал на Канонерской улице).

Проживали на улице постоянно, а не как дачники в летний сезон, представители разных сословий и профессий. Если взять, например, 1904 г., то увидим: банковского служащего, купца, председателя правления одного из обществ потребителей, мелочного и бакалейного торговцев, ординатора больницы, повивальную бабку, дворянина, вдову коллежского асессора, дьякона, служащего порта и других.

Теперь об одном аспекте не только дачной, но и повседневной городской жизни вообще.

На всех дачных участках имелись выгребные и помойные ямы. Под самой улицей подземных, в три деревянные пластины и диаметром около 70 см, сточных труб, пролагавшихся в Нарвской части на глубине от 30 см до 2 м и более, не было. От дачных же участков непосредственно в реку Таракановку в конце XIX в. шло 6 сточных труб, чистившихся «по мере надобности».

«Очистка труб, с раскрытием их и с вывалкою грязи на улицы, разносит по городу повсеместное зловоние, стесняет движение и вводит город в ежегодныя значительные затраты, не говоря уже о систематическом разрушении труб, особенно каменных. <…> с наступлением каждой весны… проявляются провалы. <…>

Проложенные в промерзаемом пласте грунта и выше уровня в реках и каналах, или наравне с уровнем вод, – существующия трубы утрачивают значение водостоков на зиму <…> весною следует затопление некоторых улиц и подвалов, во время таяния снега; а в остальное время года рукава труб, выходящие в реки и каналы, весьма исправно проводят высокия воды во дворы домов, занося с собой гниющие осадки и способствуя заражению всей городской почвы, обладающей самостоятельною зловредностию, по влиянию болотных газов и испарений на народное здравие <…>.

При устройстве водосточных труб… домовладельцам поставляется в обязанность сохранять жидкия и другие нечистоты в выгребах, представляющих резервуары самаго зловреднаго свойства; спускающие же вопреки закона [1857 г.] часть нечистот в подземныя трубы, подлежат преследованию. <…>

При таком состоянии и при настоящих условиях постройки сточной системы, болотный грунт Петербурга, насыщенный злокачественными элементами и множество резервуаров, устроенных во дворах и на улицах (выгребы и колодцы), для хранения и задержания органических и других остатков, выделяют массу миазмов и испарений самаго зловреднаго свойства. Эти тонкие газы, проникая безусловно всюду, действуют самым гибельным образом на народное здоровье, и в большей части болезненных явлений, начиная с нерасположения духа и до преждевременной смерти…» (из материалов городской Думы, 1873 г.)[670].

Место для свалки грязи, мусора и сколотого льда находилось на Гутуевском острове. В Нарвской части средний размер колодца, из сосновых срубов, имел глубину от 2 м.

О других аспектах дачной жизни

С конца 1890 г., по распоряжению городских полицейских властей, металлические на кронштейнах или колонках зонтики над подъездами домов и маркизы над окнами должны были располагаться на высоте не менее 2 м от тротуара.

Согласно приказу градоначальника «О дежурстве дворников», калитки в ночное время надлежало запирать на замок[671].

На окнах дачных домов приклеивались «билетики» о сдаче углов в домах и флигелях. На 1897 г. по Молвинской улице насчитывалось 4 дома с 12 «угловыми» квартирами[672].

Эти квартиры – углы – состояли, как правило, из 2-3 комнат, они могли находиться на этажах, в подвале или на чердаке главного дачного дома или флигелей. Согласно описанию подобных квартир, принадлежавших условно к категории «удовлетворительных», в каждой комнате стояло до трех больших деревянных или железных кроватей, с трех сторон занавешенных выцветшей разноцветной ситцевой тканью, один-два комода, пара столов, несколько стульев и табуреток. На кроватях лежали соломенные или мочальные матрасы; перины встречались редко. От обледенения зимой оконных стекол между рамами ставили стаканчики с соляной кислотой. В углах иной категории картина была более чем мрачной[673].

За угловую комнату, с полуразодранными, испещренными узорами от раздавленных клопов обоями, мокрыми от стекавшей с запотевших и грязных окон влаги подоконниками, с остатками пищи на полу от «коечных» съемщиков (кухни в подобных квартирах отсутствовали), наполненных зловонием, исходившим от постельных принадлежностей и одежды, могла уходить треть и более заработной платы рабочего или работницы. В начале ХХ в. угол у окна стоил 5 руб., у стены – на рубль дешевле, угол в середине комнаты – еще дешевле на 50 коп.[674]

Угловые жильцы могли поставить на своей «территории» еще одну кровать и сдавать ее (полностью или даже треть) другим жильцам, именовавшимся «коечными». Те, в свою очередь, могли предоставить свою койку тем, кто работал, например, в другую смену. А в праздничный выходной день приходилось спать на кровати обоим сразу.

Школа имени мануфактур-советника С.П. Глезмера при Императорском РТО. 1916 г.

На начало 1917 г. дачные участки вдоль улицы насчитывали не менее 15 главных домов дач (включая школу им. С.П. Глезмера), без учета многочисленных к тому времени флигелей и служб, деревянных и каменных.

В середине сентября 1922 г. староста 10-го, Екатерингофского, района Ю. Яковкин направил в бюро охраны «Общества изучения, популяризации и художественной охраны Старого Петербурга» отчет по обследованию ряда объектов. В нем, в частности, он написал, что Екатерингофский парк «сильно запущен. В нем сохранилось несколько деревянных дач, из них заслуживает более подробного обследования д. № 16 по Молвинской улице»[675].

О Молвинской улице после 1917 г. – в другой главе книги.

«Обычно пустынный екатерингофский парк»

Эта фраза – из заметки в «Петербургском листке» о майском гулянии в Екатерингофе, приуроченном к 200-летию города.

Словосочетание «обычно пустынный», возможно, вызовет вопрос: почему?

Еще в 1887 г. в своем фельетоне В. Михневич обратил внимание читателя на сторону екатерингофской жизни, которая в газетных репортажах «с места гуляния» обходилась стороной: «В час вечерней мглы Екатерингофский и Александровский парки чреваты для запоздалых любителей природы не совсем приятными встречами с так называемыми „шестерками“ и „вяземскими кадетами“, тяжелыми на руку…»[676].

«Вяземскими» называли обитателей так называемой «Вяземской лавры», трущоб в районе Сенного рынка. «Конкурирующую фирму» «вяземским» составляли «борисовские» – обитатели «Борисовской лавры», одного из бедняцких домов в Волынкиной деревне.

Персонаж «Петербургский трущоб»