Екатерингоф. От императорской резиденции до рабочей окраины - Владимир Иванович Ходанович

В советский период вряд ли опубликовали (в серии «Из истории рабочего движения» или т. п.) сведения о произошедшем в 1898 г.

Из архивного дела.

Пятьдесят работниц «1-го июля не вышли на работу без какого-либо выражения неудовольствия…». На следующий день градоначальник генерал-майор Н.В. Клейгельс издал персональное «Объявление» забастовщикам фабрики Л.Л. Кенига: «Так как работницы (банкаброшницы) прекратили САМОВОЛЬНО работу 1-го июля с. г., не предупредив о том за 2 недели, как это требуется законом (ст. 95 Уст[ава] О Пром[ышленных заводах и фабриках]), то им предлагается встать вновь на работу не позднее понедельника, 6-го июля, в урочное время, или получить расчет.

С работницами, не исполнившими настоящего требования, будет поступлено, как с нарушителями установленного фабричного порядка».

«В 12 1/2 часов дня 2-го же июля в контору фабрики прибежала с плачем старая работница Ольга Кириллова, которую 4 банкаброшницы побили в Екатерингофском парке за то, по их словам, что она продолжает работать, а не пристала к забастовщицам. Находившийся в конторе местный пристав немедленно же занялся выяснением личностей напавших на Кириллову для привлечения их к ответственности»[687]. Избивших в парке пожилую работницу арестовали.

До сих пор можно встретить укоренившееся с советских времен представление, что причинами забастовки являлись «непомерная» и все возрастающая эксплуатация наемных работников со стороны хищников-предпринимателей». Или «постоянно ухудшающиеся условия труда рабочих и беспросветное прозябание их семей». А само описание забастовок (примерно с середины 1930-х гг.) больше походило на пересказ увиденного в фильмах той поры (типа «Юность Максима» с песней «Где-то за Нарвской заставой…») или прочитанного в трилогии А.Н. Толстого.

Как обстояли «забастовочные» дела на Екатерингофской бумагопрядильной мануфактуре? Из воспоминаний, которые успели увидеть свет, ибо были изданы в 1933 г. Годами пятью позднее подобное представить уже крайне сложно.

Прядильная «машина состоит из тысячи частей. Есть чугунные части, которые ломались, стоило только ударить грузилом. Нам нисколько не жалко было бить машины, у нас не было состраданья к производству. Нам важно было остановить фабрику. <…>

Вечером начались аресты. <…>

Более робкие являлись [на работу]. Их стали встречать у ворот и у дома, избивать, и хотя им дали городовых в провожатые, перестали ходить и эти. <…>

Мы брали продукты на книжки у лавочников. Лавочники были не крупные, и, чтобы не прогореть, они закрыли нам кредит. Держаться стало трудно, и мы были вынуждены приступить к работе на старых условиях <…>.

Началось с восстановления фабрики. Нас же самих заставили исправлять машины. <…> Стекольщики вставляли стекла, которых много было побито.

Из мюльщиков многие сидели по участкам. Каждый фабрикант держал арестованных за свой счет. <…>

Безработица понемногу рассосалась, потому что тот, кого не приняли на Волынку, поступили к Кенигу. Мы распутывались с долгами, снова заводили сапоги и барахло, распроданное после забастовки. <…> Подождали до крещенья и тут поняли, что нам придется опять бунтовать <…>

Прядильщиков мы не сумели выгнать ни в первый, ни во второй раз. Уговаривали их, встречали у ворот. Многих тузили. К ним приставили городовых. У ворот мы уже не стояли. Было холодно. Ходили в кабак напротив фабрики. И, когда набралось человек сто, – своих и кениговских, – пошли выгонять прядильщиков старыми приемами: бросали гири, ровницу, ломали машины.

И на этот раз забастовка продолжалась две недели и опять до тех пор, пока лавочники не закрыли кредита»[688].

Или забастовка на Чернореченской бумагопрядильне в январе 1897 г. На третий день забастовки четверых выявленных организаторов стачки (все – мужчины) арестовали (в полицейской части их продержали шесть недель, затем они были высланы), некоторые же, заранее предупрежденные об аресте, скрылись. Владелец предприятие закрыл и в течение четырех дней рассчитывал рабочих и набирал новых. Точнее – заново: большая часть «старых» рабочих вновь оказалась на предприятии. По возобновлении работ во дворе фабрики был совершен молебен, его обычно служил на фабрике настоятель церкви Св. Великомученицы Екатерины.

В следующем году владелец предприятия Л.Л. Кениг и его управляющий дали типовую подписку старшему фабричному инспектору губернии, что, на основании циркуляра Министерства финансов, они обязываются «давать знать не замедлительно по телеграфу, телефону или нарочным участковому и старшему фабричному инспектору о всех случаях готовящихся или возникающих среди рабочих неудовольствий или волнений» – «с предварением об ответственности за неисполнение»[689].

«Помню 1-е мая 1913 года. Мы знали, что в Англии рабочие празднуют этот день, а так как наши фабриканты были англичане, то и мы решили 1-го мая не работать.

При содействии тов. Бадаева и тов. Рубинштейна мы остановили фабрику и, несмотря на большое количество прибывшей полиции, вышли на улицу», – вспоминала работница «Советской звезды» в 1933 г.[690].

Этот же материал многотиражная газета поместила в выпуске от 11 марта 1938 г., только уже без «тов. Рубинштейна».

Первое мая 1914 г.: «За Нарвской заставой толпа напала на вагон конки, требуя, чтобы кондуктор и кучер примкнули к забастовке.

И тот и другой отказались. Забастовщики стали бросать камнями, при чем выбили в вагоне много стекол и произвели сильную панику среди пассажиров»[691].

На 1 января 1917 г. 2-я Ниточная фабрика на Лифляндской улице насчитывала рабочих и работниц: взрослых 123 мужчины и 586 женщин, подростков – 900. Всего – 1609 человек. Среди них лица, не достигшие 18 лет, составляли 82 %.

27 февраля 1917 г. (в половине десятого утра) находившемуся на Лифляндской улице, на фабрике, околоточному надзирателю позвонили из полицейского участка, посоветовав срочно покинуть предприятие (что он и сделал). Тем временем к предприятию подошла большая группа рабочих с палками в руках. Разогнали сначала сторожей, затем повыгоняли мастеров. Вышедшие на улицу работницы примкнули к «восставшему пролетариату» и по Молвинской улице двинулись в сторону Нарвских ворот.

«С Петергофской стороны шли войска, перешедшие на сторону народа, а в воротах засели жандармы с пулеметами. <…> Жандармы прошли в ворота по нутряному ходу. Их не было видно. Они стреляли, а солдатам было непонятно, откуда стреляют. <…> Около этого же времени загорелись Нарвские ворота. В старое время внутри ворот были архивы. В революцию их подожгли. Бумаги на площадь было выброшено по грудь. Книги рукописные, старинные, они дымились и тлели. Над площадью – зарево. Дней семь чадили ворота»[692].

С конца апреля 1917 г. началась запись, по рекомендациям районной организации большевиков, в Красную гвардию. «Первоначально взнос с каждого записывающегося члена взымается в размере 3 рублей. Ежемесячный взнос будет установлен на общем собрании самими членами гвардии»[693].

Тогда же появилось предложение: перенести празднование 1 мая с 18 апреля (то есть с российского стиля на европейский), «чтобы дать возможность рабочим отпраздновать этот день совместно с международным пролетариатом»