П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу - Сергей Алексеевич Сафронов

целом газеты были достаточно лояльны при описании первого появления в Думе П.А. Столыпина и даже позволяли проскальзывать дозированным симпатиям. «Господин Столыпин слушал речь Урусова с глубоким смущением, – отмечал репортер "Биржевых Ведомостей". – Его последняя реплика, которую он произнес с дрожащим от волнения голосом, свидетельствовала, что он сознал всю неотразимость поставленного Урусовым вопроса. Нужно отдать ему справедливость. Он произвел на собравшихся впечатление честного и корректного человека. Вместо ссылок на свое бессилие, он гордо взял ответственность на себя… И тон его речи, и искренность последних заявлений не оставляли сомнений, что этот человек, безусловно способный во имя порядка "закономерно" двинуть пулеметы, органически чужд этой трусливой и в то же время зверской политике Варфоломеевых дней и ночей… Чувствуется, что министр внутренне проникнут сознанием правоты народного представительства и не относится к нему с обычным для наших сановников легкомысленным презрением… Из всеми сегодня признанной порядочности господина Столыпина необходимо сделать вывод: министерство должно будет уйти или… разогнать Думу»[408].

Впрочем, выступление С.Д. Урусова сразу было объявлено в печати, не избалованной еще громкими политическими разоблачениями «бюрократического строя», «исторической речью». С.Д. Урусова признали «героем дня», «чистым, незапятнанным и выдающимся по своему уму и таланту государственным деятелем» – еще до его разоблачения «темных сил» и называли вероятным будущим «конституционным Министром внутренних дел»[409]. Урусову с безапелляционной уверенностью пророчили выдающуюся перспективу: «Ему, несомненно, предстоит еще сыграть крупную роль в политической жизни России»[410]. Вплоть до поста премьер-министра – главы парламентского «ответственного министерства».

В.И. Гурко дал весьма нелестную характеристику и П.А. Столыпину того периода: «Как это ни странно, но Столыпин, избранный из среды губернской администрации и имевший довольно продолжительный административный опыт, был гораздо ближе к политическому деятелю, нежели к администратору. У него, прежде всего, совершенно отсутствовало умение разбираться между людьми и, следовательно, подбора сотрудников. Сотрудники, выбранные им из среды саратовских сослуживцев, отличались и умственною ограниченностью (например, взятый им в товарищи, впоследствии заменивший его на посту Министра внутренних дел А.А. Макаров), и двуличным подхалимством (как назначенный им управляющим его канцелярией И.И. Кнолль), и просто бездарностью (как переведенный им из Саратова чиновник особых поручений Голованов и посаженный им в директора Департамента полиции Белецкий – Самарский вице-губернатор). Не более счастлив был он и в выборе лиц из среды петербургской бюрократии – как, например, А.И. Лыкошин – ничтожная козявка, лишенная самостоятельности мысли и воли, ровно как П.Г. Курлов – умный, ловкий, но совершенно беспринципный пройдоха, незаметно для самого Столыпина не только его обошедший, но сумевший его развенчать в представлении Николая II»[411].

По мнению И.Л. Горемыкина, в Российской империи Совет министров не мог играть роль парламентского кабинета. Он представлял собой не политическую власть, а только высшее государственное управление, «непосредственный орган действия верховной власти и исполнитель ее предначертаний». По этой причине правительство нельзя было рассматривать отдельно от царя. Борьбу, которую развернула Дума против кабинета, И.Л. Горемыкин объяснял тактикой депутатов, не решавшихся непосредственно критиковать Николая II.

Совету министров ничего не оставалось, как принять этот вызов, так как в его задачу входило представлять императора в Думе и Государственном совете. В связи с этим правительству не стоило озадачиваться программой будущей совместной деятельности с законодательными палатами: «Она (Дума) будет заниматься одной борьбой с правительством и захватом у нее власти, и все дело сведется только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы отстоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этой невероятной чепухой, – управлять страной во время революционного угара какой-то пародией на западноевропейский парламентаризм»[412]. При этом, по мнению И.Л. Горемыкина, объединенное правительство было насущной необходимостью, по крайней мере, для решения двух задач: во-первых, Совет министров смог бы представлять императора в Думе только в том случае, если бы деятельность высшей бюрократии в России в полной мере координировалась кабинетом; во-вторых, консолидация усилий министерств и ведомств должна была способствовать минимизации «бюрократического хаоса» при принятии решений государственного значения. «В настоящем своем виде вся наша правительственная организация представляется сложным, пестрым и иногда неуклюжим наслоением учреждений и властей, наследием протекшего со времени реформ Александра I столетия, в течение которого эти учреждения создавались, переделывались и нагромождались одно на другое без достаточного согласования, под влиянием разнородных потребностей государственного управления. Пока не существовало созданных ныне представительных законодательных учреждений, правительство могло действовать с таким несовершенным аппаратом, но ныне он становится решительно непригодным». Для того чтобы государственная власть могла бы успешно бороться с революцией, она должна быть консолидирована, – подытоживал свою мысль И.Л. Горемыкин[413].

Записку с программой действий будущего кабинета он подал 19 апреля 1906 г., за несколько дней до своего назначения председателем Совета министров. В самом ее начале будущий глава правительства констатировал невозможность вернуться к дореформенным временам и неминуемость представительных органов власти. В силу этого правительству следовало считаться с Думой, при этом имея в виду, что процесс складывания новой политической системы обречен быть мучительным и долгим[414]. От депутатов Думы первого созыва И.Л. Горемыкин многого не ожидал, предсказывая, что народные избранники очень скоро обнаружат свою «деловую неспособность»: они будут «тонуть» в бесплодных прениях, порой позволяя себе дерзкие выходки против представителей власти или даже провоцируя беспорядки среди населения. Однако и в этом случае правительство должно было исключить для себя самое простое решение этого вопроса – роспуск Думы, чреватый серьезными потрясениями для государства. «К этой мере придется прибегнуть лишь в том случае, если Дума узурпирует не принадлежащую ей власть и обратится в Учредительное собрание. Таких действий, конечно, допускать нельзя ни под каким предлогом». Но едва ли подобная ситуация была бы возможна, – предсказывал премьер. От кадетов, занявших лидирующие позиции в Думе, он ожидал предельно осторожную тактику: не штурма государственной власти, а тайного «подкопа» под действовавшее правительство. «При таком обороте дела надо дать Думе самой похоронить свой престиж в народном сознании и обнаружить свое бессилие. Такое положение может представить известную опасность, но эта опасность будет меньше той, которую представило бы распущение Думы с ореолом жертвы политической реакции». В любом случае, по мнению И.Л. Горемыкина, первая сессия законодательного учреждения не могла быть слишком долгой. Он предлагал распустить Думу на каникулы после шести недель работы и созвать ее вновь лишь к моменту рассмотрения государственной росписи[415]. Иными словами, он предлагал будущему правительству тактику выжидания: либо Дума сама подорвет собственный престиж и ее роспуск не будет столь опасен для государства, либо она займет радикальную позицию и власти придется принимать решительные