П.А. Столыпин: реформатор на фоне аграрной реформы. Том 1. Путь к политическому олимпу - Сергей Алексеевич Сафронов

есть держащей ответ перед парламентом, ведущий переговоры с партиями»[435]. Конечно, от своего имени председатель Совета министров не мог давать главам ведомств каких-либо указаний. Этим правом попрежнему обладал только император. Однако и от своего председателя члены кабинета в известном смысле все же зависели. Именно премьер докладывал царю обсуждавшиеся в Совете дела, если они требовали для своего решения санкции монарха, а также вообще все те, по которым «в Совете министров не состоялось единогласного заключения». Председатель Совета имел право обращаться к «начальникам отдельных ведомств и частей управления с требованиями о доставлении ему необходимых сведений и объяснений». При известных обстоятельствах санкция председателя могла заменять решение кабинета как коллективного органа. Так, начальники ведомств обязаны были информировать премьера «о всех выдающихся, происходящих в государственной жизни событиях и вызванных ими мерах и распоряжениях, каковые меры и распоряжения» выносились далее на обсуждение Совета, если это признавал нужным глава правительства. Равным образом и имеющие общее значение всеподданнейшие доклады министров и главноуправляющих по ознакомлению с этими документами премьера могли не только предлагаться далее на рассмотрение Совета, но и «по соглашению его (премьера) с подлежащим министром или главноуправляющим отдельной частью докладываться сими последними непосредственно государю при том, в случае необходимости, в присутствии председателя Совета министров». На особом положении, впрочем, находились министры: военной, морской, иностранных дел и императорского двора, пользовавшиеся в своих отношениях к председателю Совета министров значительной самостоятельностью. Назначение тех или иных лиц на министерские должности являлось и после реформы Совета министров прерогативой короны. Однако премьер имел право представлять царю рекомендации по поводу замещения соответствующих постов за исключением постов министров военного, морского и императорского двора[436]. Председателю Совета подчинялась Канцелярия Совета министров. В сущности, она являлась тем инструментом, с помощью которого премьер руководил работой кабинета. Канцелярии высших государственных учреждений традиционно играли весьма важную роль в системе управления империи. Собирая и обрабатывая необходимую для принятия решений информацию, готовя проекты этих решений и т. п., канцелярии оказывали ощутимое влияние на деятельность тех структур, чьи делопроизводственные нужды они обслуживали[437].

Превращение П.А. Столыпина в премьера на фоне роспуска Думы не стало триумфальным политическим взлетом. Недоверие к власти со стороны общественности переносилось, естественно, и на его фигуру. «Вера наша без дел со стороны графа Витте оказалась мертва, но и дела П.А. Столыпина не будут ли мертвы без нашей веры?» – задавались риторические вопросы либеральной печатью. Перспективы деятельности правительства под руководством П.А. Столыпина представлялись достаточно пессимистичными. «Каковы же могут быть у страны при торжестве воззрений господина Столыпина надежды на будущее? Если и впредь, невзирая на политический смысл народа, Думу будут распускать всякий раз, как в ней найдутся "нежелательные", "опасные элементы"[438].

Возобновленные П.А. Столыпиным после роспуска Думы попытки привлечь в правительство умеренных либеральных деятелей не увенчались успехом. Встретившись 15 июля 1906 г. с приглашенными из Москвы Д.Н. Шиповым и князем Г.Е. Львовым (будущим премьером первого состава Временного правительства в марте–апреле 1917 г.), он убедился в неприятии ими факта роспуска представительства (пусть и не вызвавшего волнений и репрессий). Более того, отказываясь теперь лично от возможности участия в «коалиционном» правительстве, они выставили требование, чтобы семь из тринадцати министров (помимо премьер-министра) были «призваны из общества» и «сплочены единством политической программы». Хотя, как подчеркивали либеральные деятели в письме премьеру, по итогам встречи «главою кабинета должны быть вы, ибо назначение нового главы явилось бы в настоящее время колебанием авторитета власти». От нового правительства они требовали обращения к стране с правительственным сообщением, четко объявляющим о поставленных кабинетом задачах и информирующим о готовящихся к внесению в новую Думу важнейших законопроектах: «Реформаторство правительства должно носить на себе печать смелости и ею импонировать обществу. Поэтому мы считаем единственно правильной политикой настоящего времени открытое выступление правительства навстречу свободе и социальным реформам, и всякая отсрочка в этом отношении представляется нам губительной». В целом же настрой Д.Н. Шипова и его единомышленников после роспуска Думы оставался неутешительным: «Была утеряна последняя надежда на возможность осознания единения государственной власти с обществом, на честное осуществление свобод, дарованных Манифестом 17-го октября, и на мирный переход к обещанному стране новому государственному строю»[439].

Отказались от участия в правительстве также Н.Н. Львов и лидер партии октябристов А.И. Гучков, настаивавшие на принципе вступления в кабинет «целой группы лиц с какой-то программой». Перед тем как они были приняты Николаем II, П.А. Столыпин предупреждал о неприемлемости для государя этой идеи, о том, что в России не может быть речи о парламентском режиме, ограничение же власти монарха зависит только от его воли[440]. Примечательно, что не удались и переговоры о вхождении в правительство выдающегося юриста А.Ф. Кони. За приглашение в правительство более широкого круга известных общественных деятелей и ученых, в том числе и А.Ф. Кони, ратовал А.И. Гучков: «Он (Столыпин) стал поддаваться. У меня было впечатление, что он готов идти на расширенный состав, но сверху не получил согласия… Я назвал такие имена, как Кони, человек, который с восторгом был бы принят и общественным мнением, и судебным персоналом. Водворение у нас не только правосудия, но и человека, который являлся бы гарантией бескорыстного укрепления правосудия, – это произвело бы сильнейшее впечатление. Он только говорил „я подумаю“ – значит, должен был просить согласия. Потом выяснилось, что он получил согласие на Кони, но было нелегко, потому что придворные круги припомнили ему председательствование в окружном суде по делу Засулич»[441].

Провал попыток добиться вхождения в правительство знаковых общественных фигур (речь не шла уже о «коалиции») стал, безусловно, негативным фактором для П.А. Столыпина с самого начала его карьеры премьера. В либеральной печати это увязывалось с отсутствием у него в первые недели развернутой программы. «Во всяком случае, конечно, ни один истинно общественный деятель не согласился принять формулу, которую до сих пор поддерживал в своих выступлениях г. Столыпин: "прежде успокоение, потом – перемены". Эта лукавая игра словами… находится в прямом противоречии с честным прямодушием, которого вправе требовать общество от каждого из деятелей»[442]. После окончательной неудачи с приглашением в правительство Г.Е. Львова и А.И. Гучкова журналисты писали с явным сарказмом: «Министерство господина Столыпина во всяком случае исполнено большой решимости – взять на свои плечи гигантскую теорему о спасении России без общественных деятелей»[443]. Сформированное в итоге из представителей бюрократии правительство с иронией называли «кабинетом джентльменов» (а самого Столыпина – «премьером-джентльменом»). «Никогда еще Россия не имела такого молодого и красивого министерства, как