Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании - Питер Генри Брюс

Некоторое время назад генерал Ветерани[568] был отправлен через огромную Астраханскую пустыню с армией в семь тысяч драгун и десять тысяч казаков в сопровождении двадцати тысяч калмыцких татар и очень длинного каравана верблюдов, везших провизию и воду, с приказом атаковать и уничтожить Андреоф, чтобы отомстить за многочисленные разорительные набеги на русские земли. Вскоре вслед за генералом вышли еще десять тысяч казаков и двадцать тысяч калмыцких татар в качестве пополнения для армии, чтобы позволить ему завершить истребление сей провинции.

18 июля наша армия погрузилась на двести пятьдесят галер в сопровождении тридцати пяти транспортных и госпитальных судов. Пехота наша состояла из тридцати трех тысяч бывалых ветеранов, которые участвовали во всех кампаниях долгой войны со Швецией. Мы вышли из Астрахани в тот же вечер под общий салют из всех артиллерийских орудий города и флота. Всю ночь мы шли вниз по течению и на следующий день добрались до устья реки в шестидесяти верстах от Астрахани, где впервые увидели Каспий. Мы спускались по самому западному рукаву Волги – единственному, по которому могут проходить тяжелые суда. Другие водотоки, образующие множество островков, протекают восточнее и впадают в Каспийское море по тридцати двум разным руслам. Летом эти островки обеспечивают пищей большое поголовье скота, все они окружены обширными зарослями толстого, высокого тростника, а изобилие дичи, особенно морской, просто неописуемо. Если выстрелить из ружья, птицы, словно туча, поднимаются в воздух, и тогда с легкостью можно убить очень много. Большего разнообразия не увидишь в известном нам мире. Кроме лебедей и обычных диких гусей, здесь есть очень крупная птица, которую русские называют «баба» или зобовый гусь, а другие зовут пеликаном. Клювы у них, раздвоенные на концах, длиной полтора фута и шириной два дюйма. Некоторые из этих птиц более семи футов от головы до ног, под клювами у них висит сморщенная кожа, похожая на мех, который в растянутом виде вместит три галлона жидкости. В этот мешок они складывают пойманную рыбу, чтобы потом есть не спеша. Здесь водится еще один вид, который называется ложковые гуси. У них длинные, закругленные клювы, на конце плоские, как выбитая чашечка ложки. Эта птица, опуская клюв в воду, производит исключительно неприятный звук, чем-то похожий на крик осла. Другой вид, называемый некоторыми красным гусем, а некоторыми фламинго, обитает по берегам Каспия огромными стаями. Птицы ходят за своим вожаком в организованном порядке и на расстоянии напоминают полк солдат, шагающий за командиром. У них очень длинные ноги ярко-красного цвета и очень длинные шеи; оперение различных цветов, но головы скорее алые, тела покрыты прекрасным пестрым оперением, крылья алые. Это во всех отношениях чрезвычайно красивые птицы. Ростом они превосходят высокого гренадера в головном уборе, однако тела их ненамного больше лебединых. Встречаются еще черные гуси обычного размера, таких больше нигде нет, и на вкус они предпочтительнее всех остальных. Что до диких уток, то их разнообразие невероятно, а описать их многочисленные виды почти невозможно. Не могу, однако, обойти вниманием два из них, показавшихся мне особенно примечательными. Один называется алая утка по цвету оперения, оттененного красивыми перьями других цветов. На голове у нее большой хохолок всех цветов радуги, напоминающий корону. Птица большая и вкусная. Вторая зовется желтая утка, ибо у нее все перья желтые. Эти птицы тоже очень крупные, жирные и исключительно приятные на вкус. А вот что крайне необычно: они строят гнезда на верхушках самых высоких деревьев и, когда птенцы вылупляются из яиц, несут их в клювах к воде. Эта дичь особенно ценится за свои вкусовые качества. К тому же ее легко добывать, потому что она выдает себя шумом, слышным на большом расстоянии. Они всегда держатся парами, и, когда убьешь одну, наверняка убьешь и вторую, поскольку эта птица никогда не покинет своего мертвого супруга или супругу, пока не погибнет сама.

20-го мы снялись с якоря и под командованием генерал-адмирала Апраксина отплыли из устья Волги. Их величества император и императрица еще раньше отбыли в Терки[569], главный город черкесской Татарии, расположенный на самой южной границе владений его величества. Он хорошо укреплен и стоит на острове, образованном реками Терки и Быстрой; его гарнизон насчитывает две тысячи регулярных войск и тысячу казаков, все конные. Коренным жителям, черкесам, не дозволяется жить рядом с городом, они селятся на определенном расстоянии от него. Подул встречный ветер, и наш флот к вечеру встал на якорь. На следующий день ветер не переменился и весь флот перешел на весла. Мы держались как можно ближе к берегу, хотя ближе, чем на четыре или пять верст, подойти из-за мелководья не могли, но и на таком расстоянии весь берег, заросший густым, высоким тростником, не позволял добраться до него даже на челноке. К ночи попутный ветер освободил бедных уставших солдат, которые целый день гребли, не переставая. Ночью ветер не менял направления, в час ночи начался сильный ливень с громом и молнией. Прояснилось утром 22-го, и, поскольку ветер стал попутный, мы плыли весь день, не теряя из виду берег, якорь же бросили ночью у Лабугин (Labugin) на глубине десять футов. Тот день подарил нам любопытное развлечение, касающееся рыб, формой и размером похожих на сельдь. Они плавали, то и дело подпрыгивая над поверхностью воды, и не пытались уйти глубже, хотя мы их ловили и поймали довольно много. Мы решили, что таков их способ существования, но, когда насадили на крючки несколько штук в качестве наживки, поймали осетра и двух белуг, из чего заключили, что эти рыбки держатся на поверхности, чтобы спастись от хищных рыб, точно так же как летучая рыба пытается ускользнуть от дельфинов. Здешние рыбки имеют форму и вкус в точности как у сельди, посему я уверен, что они сельдь и есть.

Рано утром 23-го мы вновь снялись с якоря и с тем же попутным ветром отошли далеко от берега, так что более его не видели. После полудня наш дивизион потерял из виду адмиральский корабль, что доставило нам немалое беспокойство, ибо у нас на борту не было ни лоцмана, ни компаса (надо сказать, что остальной флот столкнулся с тем же неудобством), и, когда наступила ночь, мы, не зная, куда плыть, бросили якорь на глубине восемнадцати футов и стали ждать рассвета. Рано утром 24-го мы продолжили путешествие и, к радости всех бывших на борту, около полудня вновь увидели землю, ибо это был единственный ориентир для определения курса корабля. Однако начался встречный