Уральский следопыт, 1982-10 - Журнал «Уральский следопыт»

«Тьфу! Вырастил на свою голову активистку! Прозаседала, а дочка-то и осталась в стороне. И отец такой же, готов дневать и ночевать в своем отделе да из командировок не вылазит. – Воспитатели!»

Вот эта беда, то есть, конечно, не Ангелипина загрузка, не зятева затяжная pa6oja, а внучкино непонятное существование теперь терзало его.

За тех-то трех девочек, что дома, он спокоен: все в ажуре, хоть и тоже днями на работе родители, да то ли чутье у них какое, то ли само так вышло- семья не малая, и хотел бы белоручку вырастить, да ничего не получится.

«Пропадет! Пропадет Нелька, – думал он, – что выйдет-то из нее? Для себя только и живет, для собственного, так сказать, удовольствия…

А уж на правнука и вовсе надежды никакой… От нее не дождешься. А те-то, домашние девки, еще когда заневестятся…»

«Который твой?» – спросил он как-то у Нельки, когда компания из пяти молодых человек ушла, отшумев и отдымив дорогими сигаретами, причем он не разобрался толком, сколько было середь них парней – то ли три, то ли два.

«А никоторый. Мы все друзья», – ответила внука и закрылась у себя, включила не успевший еще остыть магнитофон: ей принесли новые записи.

Он опять стал думать о своем доме, о той семье, где дочь Катерина с девочками-школьницами. Над крышей там вскинулись два тополя, под окнами течет ленивая У рейка, а над ней склонились, нависли старые, с кривыми уродливыми стволами ивы. Там у него вся жизнь, там степь и раздолье, а здесь он – гость для дочери и вроде совеем чужой человек для Нельки, как бы ни была она дорога ему, кровь от крови его Ангелины.

Выстукивая палкой мокрый асфальт, он все так же неторопливо шел и неторопливо думал, взвешивал по своей привычке все и пришел наконец к выводу, что эта его затея с Симочкой, с разговором, приготовленным вчера для Нельки, – затея не то что сомнительная, а вообще безнадежная; и вся беда в том, что не знает он ее, свою внуку, ни на грамм, не понимает тем более, и влезать в ее жизнь у него нет никаких оснований; но тут же он сам себя и осудил за последний этот свой вывод, потому что основания есть, когда у человека складывается начало такое… Но разве не может все выправиться в конце-то концов, если не само собой, то иод влиянием чего-то более основательного, чем его, старика, желание? Ведь жизнь не всегда будет вЪт так нежить и баловать его внуку. Тогда что? Без тебя, старого, все устроится? Может быть, но все равно захотелось, однако, того хотя бы, чтобы хоть на миг найти с девчонкой контакт – в слове ли, в молчании ли, и тем успокоиться, убедить себя, что человек она с душой и добрым сердцем, а остальное все мишура и обманка, которая осыплется, облетит, приди к тому только пора.

Вернулся он домой мокрый, по подобревший и помолодевший вроде бы.

За Нелькиной дверью теперь звучало что-то мелодичное, грустное и размеренное, понравившееся ему даже.

Разогрев чай, приготовив на столе все на две персоны, он постучал робко в звучащую удивительной мелодией дверь.

Еще раз постучал, громче, сказал:

– Внука! Нелечка! Позавтракали бы вместе, а?

– Не хочу.

– Я прошу тебя. Посидим… Уезжаю вечером… Да, об отъезде он решил окончательно, когда, после прогулки под мокрыми липами, поднимался долго по надоедливым ступеням лестницы к Ангелининой квартире.

Нелька была с утра без краски – ни на губах, ни под глазами, с разлохмаченной чернью волос, с чуть припухшими глазами. И от того, что без краски, была проста! хороша и мила. И глаза мерцали как-то глубже. Одно только не нравилось Савельеву, что все же бледновата девушка, может, потому так, что хоть городишко и мал, да все равно не село – воздух не тот, и вода не чиста, и машин вон сколь газует под. окнами.

Поздоровавшись, она села напротив.

Ела мало; крохотный кусок поджаренного хлеба, глазунью только ткнула вилкой, но выпила полный стакан чаю, налив одной почти что холимой заварки.

– Поездом или автобусом поедешь? – спросила внучка и подняла на деда глаза. Крупные материны глаза, темно-серые и с нутряной синевой, бархатистые какие-то, с короткиьш и блестящими ресницами. А под ними, под этими ресничками, не то безразличие ко всему, не то усталость.

И опять же, как вчера с Ангелиной, он непроизвольно проговорил:

– А я с Серафимой Ларионовной совет держал…

Нет, зря он отказался, бродя под липами, от разговора с Нелькой на эту тему, потому что сразу ее глаза сощурились чуть, ожили, в них птичкой промелькнула тень.

Нелька усмехнулась, взяла бумажную салфетку и начала протирать нежные длинные пальчики с длинными, фиолетово-красными, как некие драгоценные камни, блестящими ногтями.

– Все о Пете своем переживает?

– Переживает… А почему бы ей не переживать? А я о тебе…

– О себе я сама позабочусь. Извини, дед, – ответила она, встала, потянулась – стройная, высокая в этих своих брючках с лепешкой-картинкой на правой ягодице. – Извини, что перебила. Поезд во сколько?

– В восемь вечера, – как-то устало сказал он. Что еще оставалось: его спросили – он ответил.

– Я, может быть, подскочу, – и ушла.

До самого обеда он Сидел на кухне, потому что. сюда не так проникали бесконечные ритмы из Нелькиного угла; у него снова начала болеть голова.

На перерыв Ангелина прибежала торопливая, наспех пожарила картошки, пошла звать к обеду дочь, но та, видимо, отказалась от обеденной компании, не остановила музыку, не вышла.

Савельев сообщил о своем намерении уехать сегодня.

– Ну вот, – сказала Ангелина, – так и не дождался Никишева. Живи до воскресенья. Он обязательно в воскресенье приедет. Все говорил: давно старика не видел…

– Ничего, – ответил он. – Огорчение для него не велико. Может, осенью заглянете к нам? Все трое? Катя уж извелась по тебе. И девочки…

– Все трое? Не обещаю. Никишева не выдернуть. А я побываю. По сестре тоже соскучилась. Ты поездом? В восемь? Ну вот… А я с комиссией уеду сейчас на стеклозавод. Проверяем постановку идеологической работы. Поэтому поживи до завтра, пожалуйста…

– Нет, не могу, – сказал -он. – И вот еще что. С Нелькой у меня тоже не состоялось разговора. Извини, говорит, дед.