Триады - Михаил Абрамович Дынкин

задавай вопросов

позднее сам увидишь – что к чему

три года я блуждал по лабиринту

тут наконец-то лампочка зажглась

зелёная

и воин, отделившись

от оплетённой трубами стены

встал на пути

– будь проклят, Минотавр! –

воскликнули мы оба…

Олимпийцы

над куполом прозрачным наклонясь

застыли в ожидании исхода

* * *

Рубит голову дракону Персей -

моментально отрастает другая.

Заскучал драконоборец и сел

под скалою, на которой нагая

ждёт красотка, и железная цепь

держит деву, не даёт ей сорваться.

Изменяется Медуза в лице -

говорила же сестра не соваться

в мир героев, где сплошные враги

чуть заря из персонального ада

поднимаются с неверной ноги,

каменеют от случайного взгляда.

Вот идёт она вдоль моря, ворчит,

строгой меркою Вселенную мерит,

ненароком наступает на щит

и от ужаса сама каменеет.

Скоро выбелит поверхности все

полнолуние, чей свет плодоносен.

Андромеда на песчаной косе

ноги на плечи Персею забросит…

Спит дракон, до ста ворон досчитав.

И выносят санитары, поддавши,

за кулисы на зеркальных щитах

затвердевшие тела пострадавших.

Черничные метки

Эмигранты

Жизнь начиналась с чистого листа:

жена была безвидна и пуста,

родители казались облаками.

А в небе ливень всплёскивал руками

да ветер книгу осени верстал.

Толкаясь, мы грузились на ковчег.

Не помню, сколько было человек

со мной на этом ящике плавучем.

Но капитан ходил мрачнее тучи,

растущей после дождичка в четверг,

чтоб разразиться новым проливным.

И голубь возвращался пьяный в дым,

и на лету закусывал маслиной,

покуда коз на палубе пасли мы,

а в тёмном трюме спаривались львы.

Я бросил в воду бортовой дневник,

едва в тумане вырос материк,

и это стало точкой невозврата;

один из нас убил родного брата,

другой боролся с Богом, третий пик-

нуть не успел, как продан в рабство был,

четвёртый спился… Дальше я забыл.

Но вот бреду по парковой аллее.

Рош ха-Шана. Эпоха Водолея.

В наушниках: «Под небом голубым…»

Эмигранты

Красный свет включается, зелёный –

мы не помним, на каком стоять.

Наполняясь шёпотом влюблённых,

скверик погружается опять

в сумерки. Сканирует прожектор

тёмные владения свои.

Виршеплёты пишут на манжетах

что-то вроде: «розы, соловьи».

Грустно или, может быть, не очень.

Над мостом луна висит, седа.

Давеча, болтают люди, тощий

юноша перила оседлал.

Всё кричал, что мир – тюрьма-казарма,

что его оставил русский Бог,

а едва приблизились жандармы,

совершил смертельный кувырок.

Ветер разворачивает веер,

под ногами жёлтое руно.

Что нам человеческий конвейер?

Мы сошли с конвейеров «Рено»

выпить кофе, вволю намолчаться,

головы в ладони уронить;

заказали в «Куполе» две чашки

и один рогалик на троих.

* * *

На Западном фронте восточные люди одни -

квартал за кварталом в причудливой вязи из титров;

клошар на картонке, а веки ему подними

и встретишься взглядом с шайтаном, похожим на тигра.

Ты мог бы отпрянуть и ринуться прочь, но дома

настолько безлики, настолько запутано гетто,

что чёрный квадрат одного и того же двора…

Но лучше не думать. Да, лучше не думать об этом.

Линялые тени встают, не дождавшись суда,

и ящерки трещин бегут по облезлым фасадам…

Минута-другая, и новая Шехерезада

расскажет тебе о синдбадах, плывущих сюда.

Каин

«Там, наверху, ни ангелов, ни звёзд,

а только игры разума и света», -

ответил на незаданный вопрос

учитель и ушёл туда, где лето

становится зимою исподволь,

где клёны, подгоняемые ветром,

пересекают поле или двор;

где мальчики с глазами диких вепрей

мгновенно превращаются в мужчин,

которым предначертано томиться

под следствием, не помнящим причин;

один из них и впрямь братоубийца.

Один из них… Но что тебе с того?

Всё наперёд доподлинно известно -

ты вытрешь руки мокрою травой,

домой вернёшься, передвинешь кресло -

смотреть в окно на ливень или град,

окутываясь дымом папиросным.

И если спросят: «Каин, где твой брат?» -

ты скажешь: «Там, где раньше были звёзды».

Постоялец

Постоялец не смотрится в зеркало,

и без этого жизнь исковеркана.

Постоялец садится на стул.

Дым колечками вверх поднимается.

Час-другой и заря занимается.

Громыхает экспресс по мосту.

Над высоткою облако замерло.

Густо тени лежат под глазами у

постояльца, идущего сквозь

голый парк с безголовою грацией

выпить кофе в пустой ресторации.

Хорошо хоть с деньгами срослось –

два заказа и оба по высшему.

Жертву Икс завалил вместе с рикшею.

Той же ночью вернулся в Бангкок.

Жертва Игрек, свидетель по делу Эн,

тоже скоро отправится к демонам

или кто там у них за богов?

Постоялец в дешёвой гостинице

лёг на дно и никак не поднимется,

словно что-то разладилось. Нет

сил смотреть, как его отражение

третьи сутки сидит без движения,

к лобной кости прижав пистолет.

* * *

Ты отрастила зеркало до плеч,

упёрлась взглядом в собственный затылок;

причудливой заколкой (рыба-меч)

скрепила хвост из нитей паутинных…

Неправильная форма головы,

но формулу неправильности этой

не вывести на чистую, увы,

патологоанатомам, задетым

за мёртвое, впитавшееся в них

(побочные эффекты, всё такое).

Сокурсницы с глазами олених

размазывают слёзы под покровом

сгущающейся ночи. Жениху

детектор лжи пройти не удаётся.

Он говорит, что брился наверху,

когда увидел, как на дне колодца

поблёскивает лезвие ножа,

подпрыгивает, набирает скорость.

Нет, он тебя в колодце не держал.

Нет, не звала на помощь, не боролась…

Стоял под душем, словно под огнём,

пока из рук не выскользнул обмылок.

Запотевало зеркало, и в нём

в неверном свете плавал твой затылок.

Черничные метки

Брат

Мы плавали в околоплодных водах;

«мы» – это я и бедный брат мой Авель

(два существа неведомой природы),

и кто-то третий неизменно плавал

внутри-снаружи. Это ощущенье

на самом деле – непереносимо.

Затягивались жаберные щели.

Мы сталкивались лбами, но не сильно;

задрёмывали, сызнова сходились,

делились с братом даже биополем,

но врач сказал, что выживет один лишь.

Я посмотрел на Авеля: он понял.

Казалось, ветер над водой поднялся,

подбросил в воздух два комочка бренных…

А третий всё смеялся и смеялся

снаружи и внутри одновременно.

* * *

Во сне он часто видит мать с отцом.

Отец стоит с расстроенным лицом,

а мать всё улыбается, но как-то

смущённо… Он не знает, что сказать,

молчит, отводит в сторону глаза,

боится, что молчание бестактно;

встаёт с постели, накрывает стол

вчерашним снегом, сморщенной листвой,

разогревает дождевую воду.

Мать говорит – оставь, сынок, оставь.

А за окном проносится состав,

и корпуса кирпичного завода

лениво перебрасываются

мячом луны.