Триады - Михаил Абрамович Дынкин

заяц скачет по камням.

Сан-Марко отдыхает от дождей.

Ведёт мальчишка красного коня

по кровлям в разгорающийся день.

Твоя жена хохочет сверху вниз,

ладони упираются в быка.

Её нарисовал сюрреалист,

чьё имя в тайне держится пока.

Кустодиевских барышень она,

сам видишь, совершенный антипод…

Ты катишься сквозь город, как волна,

открыв фосфоресцирующий рот.

Дворцы преображаются в кубы.

И ряженый, лица подняв кружок,

из-под воды кричит тебе: «Купи

стекла венецианского, дружок!»

Темнит восток, на западе – Сёра.

И не поймёшь, с какого потолка

берётся беспредметная зима –

сплошные снеговые облака.

Рокировка

В тяжёлой раме позолоченной

стоишь ты с видом озадаченным,

пыльцой засыпанный цветочною,

перед фасадом дома дачного.

Слегка размытый, неразглаженный,

в цилиндре чёрном, нахлобученном

на третий, глубоко посаженный

и разным фокусам обученный

глаз, но профаны-посетители

проходят мимо, разве только я

застыну знаком вопросительным,

перетекая в тело тонкое.

И в это самое мгновение,

как в «Аксолотле» кортасаровом,

мы рокируемся, наверное,

в одно незримое касание.

* * *

Там тополя Моне, прозрачны и легки,

стоят на берегу сиреневой реки,

окрашивая бледной желтизною

сырые небеса и кривизну Земли.

Там ласточки в преддверии зимы

вычерчивают сложные узоры

над медленной рекой, похожей на змею.

Там демон и святой садятся на скамью

и смотрят в горизонт, и держат на замке рты.

Нет смысла говорить, всё сказано давно;

самосознанья два, а знание одно,

и оттого-то оба – интроверты.

Там (стало быть, нигде) в спиральном рукаве

Галактики, в твоей несчастной голове,

катящейся по кладбищам и лимбам,

мы курим и молчим под сенью тополей –

сон это или нет, не бойся, дуралей,

ни ангельских рогов, ни дьявольского нимба.

Рисунок

За стеной дождя ссорятся соседи,

мальчуган стоит с плюшевым медведем,

капюшон до глаз, скоро в первый класс.

А в моём окне расплескалось солнце,

золотой зверёк на полу пасётся,

заяц или нет, лопоухий свет.

Но в душе моей барабанит ливень,

режут молнии небо цвета сливы;

на крыльце каяк, в комнатах сквозняк.

Вздрагивает и замерзает зайчик.

Скалится малец за стеной прозрачной.

И горазд реветь плюшевый медведь.

Я возьму весло, от крыльца отчалю.

Протыкает сон иглами-лучами

залитый водой ёжик золотой.

* * *

Это просто рисунок нечёткий:

пьяный мальчик идёт по двору,

а за ним увязались два чёрта,

и ольха в карауле почётном

машет ветками им на ветру.

Воздух цвета брусничного чая.

Синий Форд у кирпичной стены…

Первый чёрт молчалив и печален,

а второго едва различаю –

серый контур в глубокой тени.

Спит в канале роскошная Лета,

изогнувшись зелёной змеёй.

И в рубашке смирительной лето

волокут санитары в карету

скорой помощи по мостовой.

С неба звёздные сходят лавины.

Тонет утро в фабричном дыму.

Вся рубашка у лета в крови, но

в жёлтом доме второй половины

сентября будут рады ему.

Люди в окнах стоят, на балконах;

у иных сигареты в руках.

Забывают о снах бестолковых –

как из тел выбирались белковых,

растворялись в телах-двойниках.

Люди, белыми нитками шиты,

ноги в чёрную ставят дыру…

Платье красное сбросив на плиты,

зря ветвями, ольха, не маши ты,

даже если идёт по двору

пьяный мальчик домой от девчонки,

в лёгкой куртке поверх пиджака,

в силуэт превращаясь нечёткий.

И рога молчаливого чёрта

пробивают над ним облака.

* * *

Тяжелеют бабочки людей,

падают, не справившись с полётом,

под свинцовой лейкою дождей,

парковой фальшивой позолотой…

Птичий день, расписанный по нотам,

гаснет на сиреневой воде

муторных каналов городских,

по которым тени побежали.

Свет течёт из чёрных глаз тоски,

растворяется за гаражами.

Там пустырь, разбитые скрижали,

ржавый трактор, доски и пески.

Щёлкнет клювом фотоаппарат,

обернёшься – вот ты и попался…

Высыпали звёзды на парад;

каждая указывает пальцем

на луну, закрашенную красным,

где всю ночь лунатики горят.

Красное и чёрное

Закат

Где космы облачные спутаны

над крепостями и таранами,

оскальзываясь в тёмном пурпуре,

мятежники штурмуют рай, но

ещё придётся пресмыкаться им

и по планете ползать плоской.

Их побеждает гравитация,

а не сверкающее войско

из прозелитов в шлемах огненных,

нагрудниках – сапфир и золото…

Но вот, удушливыми смогами

всё небо застлано над городом.

Застыли зрители печальные.

Пристала к морю нить свекольная.

Звезда проклюнулась случайная,

бессмысленная, беззаконная.

Двенадцать

В небе чёрные красных теснили.

Выгибали свинцовые спины

боевые коты облаков.

Падал снег, или дождь, или литий.

Понтий руки багровые вытер

и вошёл к Саломее в альков.

Приготовился было раздеться.

Саломея поморщилась: «Детка,

голова разболелась, прости».

Фыркнул Понтий: «Не хочешь, не надо».

И над мокрым гранатовым садом

лёг стервятник на ветер костьми.

Наблюдали за птицей зловещей

чернокнижник и краснодеревщик

из окна на шестом этаже.

В глубине же сгустившейся ночи

за столом, в атмосфере рабочей

десять прочих сидели уже.

Чёрный квадрат

Мир накрывается чёрным квадратом.

Шах говорит исключительно матом.

Мертвенно бледен, сидит офицер

в красной траве. И – для них это Пурим –

всюду летают весёлые пули;

славно, когда хоть какая-то цель

в жизни твоей намечается. Память –

странная штука, как если бы падать,

падать и падать в себя самого,

будто поставлено на перемотку

всё, что случилось. А в небе над мёртвым

ангел и демон в могучем сумо

слившись, скользят по незримой орбите.

Спросишь, который из них победитель;

не напрягайся – где рай, там и ад.

Вот тебе, золотце, смерти болотце.

Ай или рад, от тебя остаётся

супрематический чёрный квадрат.

Иосиф и его братья

Питекантропу странное снится,

будто он по равнине летит

в легкокрылой своей колеснице,

и солдаты ревут ему: «Тит -

чемпион!» – или что-то такое…

Питекантропу снятся огни

городка над багровой рекою.

Питекантроп кривится: «Одни

трупы…» – мечется, хочет проснуться,

сомневается – жив или мёртв;

слышит, как из громоздкого блюдца

непрестанно строчит пулемёт.

Смотрит в лица вьетконговцев, немцев.

Застонав, вырывает глаза,

потому что увидел Освенцим,

потому что такое узнал

о природе своей человечьей,

что готов превратиться в слепца.

И ложатся калеке на плечи

светоносные руки Творца.

Извиваясь, царапаясь, щерясь,

питекантроп шипит: «Убери!» -

забивается в угол пещеры,

мелкой дрожью дрожит до зари.

* * *

Иосиф и его братья,

сёстры его и жёны.

Дети его вне брака

в домах из жжёного

кирпича, ракушечника и дерева.

Иосиф и его демоны;

один – большой, зеленоватый, внутренний,

а второй поменьше, похож на нутрию,

заплывающую в сны Иосифа по весне.

Иосиф и