Триады - Михаил Абрамович Дынкин

химеры

на пустое, грустное, цвета стали,

пахнущее брежневской пирожковой.

Никого, конечно же, не застали,

разве что Гагарина с Терешковой.

Ангел

В полевых мундирах стоят цветы.

Ветер носит то, что налаял пёс.

Пьяный ангел падает с высоты,

матерясь при этом, что твой матрос.

Он в прошедшем времени восставал,

а теперь из будущего грядёт,

озаряя летнюю пастораль

шумным ливнем огненным. На живот

речка малахитовая легла

с лодкою-заколкою в волосах…

Крикнул дачник ангелу: «Нелегал!»

А потом заплакал, не понял сам,

отчего такая берёт тоска

на исходе августа, дивным днём;

сжал в объятьях женщину из песка,

наклоняя голову под огнём.

Апокриф

Отмороженные подростки в ковше двора;

самодельные папироски, ножи, понты.

Смотрит с неба на них измотанный жёлтый Ра,

на руках его окровавленные бинты.

А потом он встаёт со стула, плетётся прочь,

и по ходу его движения в окнах свет

зажигается, чтобы город увидел ночь,

чтоб кружась над ним, ярче вспыхивал первый снег.

Я хотел бы залечь медведем на дно зимы,

отмахнуться тяжёлой лапой: «Пошли вы все!»

Оторваться во сне от выбеленной земли.

Затеряться в воспрявшей зелени по весне.

Доктор Ди

Снег выпадал в отдельных эпизодах,

всё остальное время шли дожди.

Их получал из жидкого азота

мой психоаналитик – доктор Ди.

Он пил мартини, пах овечьей шерстью,

прикидывался тёртым калачом…

Раз в месяц я ложился на кушетку

и обсуждал с всезнайкою-врачом

то шанс заметить ангела в кристалле,

то целый комплекс травм дородовых.

А ледяные струи всё хлестали,

не отличая мёртвых от живых.

Я снова видел лица дорогие,

обмотанные клейкой лентой тьмы…

Ад, говорил Ди, это не другие,

ад – это мы.

Апокриф

А пока из окон вываливались старухи,

и по воздуху плыли листья, пропахшие солидолом,

прокуратор, как был в плаще, мыл под краном руки,

словно красил раковину бордовым.

Возвращались с празднества фарисеи,

Асмодея гладили против шерсти.

Облака на нитках сырых висели,

проливаясь ливнем таких известий,

что вставали волосы ветра дыбом,

и тряслись поджилки у самых смелых.

На столах лежали хлеба и рыбы,

но никто не ел их.

Приходил Иуда, звонил, стучался;

истощённой псиною лёг за дверью.

Пётр уехал жаловаться начальству,

а Фома и раньше в меня не верил…

Книгу Чисел ангелы пролистали,

накупили комиксов, улетели.

Господи, зачем ты меня оставил

в этой страшной осени, в смертном теле?

Храм

Аккурат за семью тощими коровами

проследовали семь точных.

Иосиф даже вскрикнул во сне от неожиданности.

Покинув ложе,

молодой человек подошёл к книжной полке,

чтобы свериться с Торой.

О точных коровах в Пятикнижии ничего не говорилось.

Коровы могут быть либо тощими, либо тучными.

Это несоответствие не просто сбивало с толку,

оно выводило Иосифа из себя.

Фараон, жена фараона, их телохранители

стояли меж двух колоссальных пальм

и терпеливо ждали.

Фараон был почему-то ядовито-зелёного цвета,

а жена его щеголяла новой кошачьей головой.

Телохранители же казались обычными людьми,

вот только глаз у них было многовато.

«А мой ли это сон?» – подумал Иосиф,

когда вечернее небо

заслонили семь тучных дирижаблей,

и рослый солдат в противогазе

пробежал мимо,

крича что-то невразумительное

на неизвестном Иосифу языке.

Первый храм

«Время было в те дни пространством, – рассказывает старик. –

Соломон как раз исследовал материк

сформированный предстоящим ненастоящим.

Там-то мы и строили первый Храм.

А душой проекта был сам Хирам –

маг великой силы, до срока спящей.

В будущем снег слепил нас, из прошлого дул хамсин.

Смерч налетал на Храм и крышу ему сносил.

Время было в те дни погодой, погода – скверной.

Соломон скончался, Хирама и след простыл.

Всё колено Дана исчезло в песках пустынь.

Дождевой паук проглотил всех людей Ефрема…»

Кто подсчитает, сколько неба прошло, пока

слушали мы рассказы пьяного старика,

сколько морей истекло изумрудной кровью?

Время стало гибелью, веществом,

удалённым зубом, сухим листом,

забродившим тестом, сырой любовью.

Третий храм

В Мёртвом море прошедшего времени,

под мерцающим звёздным драже,

ржавый танкер, гружённый евреями,

в настоящее входит уже.

Пассажиры не верят, что выжили;

кто-то молится, кто-то молчит.

Нефть горит на полях Пятикнижия,

в животе бухенвальдской печи.

А едва прекратится горение,

вырастает на чёрных волнах

третий Храм в четырёх измерениях,

девяти основных временах.

Бледный всадник

Простые вещи

Посланец

«В конце туннеля повар-душевед

помешивает праздничный обед

из волн дистиллированного света.

Накатывают дивные валы

на радугой висящие столы.

Стоят с хлеб-солью родственники…»

Это

я просто заговариваю смерть;

кто дважды умер, тот и должен петь,

пусть оба раза были репитици-

ей (смерти) хорошо и без меня.

Окно открою – кружится Земля,

параболы вычерчивают птицы.

Использую, но не могу понять

простые вещи (зеркало, кровать),

а к сложным вообще не прикасаюсь.

Светлеет небо, ходит ходуном.

Постукивает лапой метроном

по дереву. Является посланец,

мычит сквозь обрывающийся сон.

Потом молчит. Возможно ли, что он –

немой сосед по лестничной площадке?

«Немой» в том смысле, что уже не мой.

Его несёт над зыбкой мостовой

потусторонний повар беспощадный.

* * *

Простые вещи: тумбочка, пиджак.

Весь этот джаз вещей обыкновенных

звучит внутри… Не надо провожать

до кладбища, где не меня, наверно,

какого-то другого чудака

ждут люди в чёрном, плачут ли, скучают.

Я вижу яму, яма – глубока;

лежащий в ней людей не замечает.

Я постою немного, как в бреду,

цветочною пыльцою припорошен.

В пустующую комнату войду,

на тумбочку пиджак потёртый брошу.

* * *

Кричат вороны, важничают голуби,

взлетают майны к Господу наверх.

Пылающую спичечную голову

несёт сквозь парк печальный человек;

пинает листья, на скамейку рушится,

сжимает зажигалку-пистолет.

Старик в очках или юнец в наушниках?

Я вижу только блики на стволе,

чужие сны, над ними тень крылатую,

она похожа на мальтийский крест.

Земля покрыта огненными пятнами,

поодаль трактор эту землю ест.

Шипит старик, с товарищем беседуя;

товарищ умер двадцать лет тому.

А от юнца любовь ушла последняя,

сухим листом упала на траву…

В окне небесном флаг закатный выставлен –

багряной кисти лёгкие мазки.

Но я боюсь, что зажигалка выстрелит,

и небо разлетится на куски.

Гудки

Всё чаще слушал длинные гудки ты,

особенно когда навеселе был.

Гнал ракию из высохшей ракиты,

подсвечивал приземистое небо

зеленоватым нимбом алкогольным.

На что надеясь? Ни на что по сути…

Звонил по новой. Было очень больно

читать с экрана: «Абонент доступен

и отвечает всем, за исключеньем

ревнивца, матерящегося в трубку».

Но сам