Триады - Михаил Абрамович Дынкин

звёзды в чернильной дыре,

электронных ворон во дворе,

чудака в теремочке и нечто

на пороге, такое, что «ок,

ты в игре…»

Раздаётся звонок -

наблюдатель ни с места, конечно.

* * *

Заходи, милый друг, в теремок.

Обменяйся с Хозяином снами.

Скоротай вечерок, вечерок,

как его коротаем мы сами

по колено в крови и любви

под хозяйским заботливым взглядом.

Он берёт за постой не рубли,

но застигнут врасплох снегопадом,

волчьей стаей, предательством, ты

говоришь: «Торговаться зачем мне?»

Распускаются души-цветы

за беседою нашей вечерней,

за последней из наших бесед…

Посмотри, мы уже исчезаем.

Это вовсе не страшно, сосед.

Это просто зевает Хозяин.

Окно

Дом Фауста

Дом, который построил Фауст,

на высоком стоит холме.

Окна спален впадают в август,

а подвал утонул в зиме.

Не скучают в шкафах скелеты,

научившись считать до ста.

Полтергейсты крадут браслеты

у любовницы Фауста.

Говорят: «Разделяй и злобствуй,

и с друзьями делись потом».

Выйдет Фауст на свежий воздух

и гармошкою сложит дом.

Это будет с весны на среду

(в крайнем случае, на четверг),

в час, когда я умру и въеду

в дом, который построил Джек.

Клоуны

Клоуны уехали, а цирк,

видишь сам, остался и разросся.

Волокут лошадок под уздцы,

запрягают в чёрные Роллс-Ройсы;

катятся кругами день за днём,

погружаясь в толщу чернозёма…

Змей Горыныч давится огнём.

Скалится скелет гипнотизёра

в бабочке, цилиндре и пенсне;

говорит: «Воскресните, умрите!»

Воскресает мало кто, но все

следуют инструкциям. В зените

крутится Фортуны Колесо,

оборот – и наступает старость.

Смотришь отражению в лицо –

цирк уехал, клоуны остались.

Окно

Ты был окном. В тебя курил подросток

с нечистой кожей, заячьей губой.

Мечтатель сквозь тебя смотрел на звёзды.

Сухой старик, к стеклу прижавшись лбом,

скользил по припаркованным машинам

отсутствующим взглядом, а когда

он умер, человек пришёл служивый,

и окатила мыльная вода

твоё лицо. Ты снова стал прозрачным

искрящимся на солнечном свету.

Внутри ребёнок ползал на карачках,

снаружи клён качался на ветру.

Тот сбросил листья, этот быстро вырос.

Мир опустел, остались только сны.

Но как-то утром гости заявились,

дом оцепили, к вечеру снесли.

Незнакомка

Возвращался поздно, навеселе,

грязный саван поверх пальто.

Все огни погасли в родном селе,

полыхала звезда зато;

полыхала так – на снегу пожар,

даже фиксы искрят во рту.

Шёл, а чёрт за ворот его держал,

хохотал, подводил черту:

мол, проходит смерть твоя во тщете,

жизнь пройдёт посреди руин.

Только нет на свете на том чертей,

всех на этом похоронил

человек, бредущий куда ведут

ноги ватные. А куда?

Он с кончины путает «там» и «тут»,

хорошо хоть полынь-звезда

озаряет страшный замёрзший лес,

тень грачиную, дрожь куста…

Мир как на ладони сегодня весь,

а ладонь, как всегда, пуста.

Незнакомка

В соседнем доме окна светятся,

они не жолты, а красны.

Мальчишка из рогатки метится

в вороньи тусклые кресты

в одном окне, раскрытом настежь, а

над душегубом аккурат

толстуха делает гимнастику,

в горящий вписана квадрат.

Я вижу куклы злое личико,

теней и сполохов балет,

лицо заядлого курильщика

и даму в шёлковом белье.

Всё будто смазано и скомкано

в густом искусственном огне.

И Смерть голодной Незнакомкою

то в этом движется окне,

то в том – ей, кажется, без разницы,

она идёт по этажам.

Кто унижается, кто дразнится,

кто до дверей не добежал…

Вороны мечутся унылые.

Шуршит осенний инвентарь.

И вносит новые фамилии

в реестр птица-секретарь.

* * *

Я снова умер, извини,

со мной случается такое;

и вижу мокрые огни

над высыхающей рекою.

Огни не то чтоб лили свет,

река не то чтоб обмелела…

Друид, а может, Бафомет

мне машет веточкой омелы

так далеко внизу, уже

не разобрать, да и не надо.

Тебе не нравится сюжет,

ты смотришь в сердце листопада.

Оно пульсирует, и в нём

кричит и мечется синичка,

пока мы с Господом вдвоём

сидим у чёрта на куличках;

считаем – нечет или чёт,

читаем Плиния и Прокла.

А ты всё куришь, злишься: «Чёрт,

и этот бросил, будь он проклят!»

Подсолнух

Босх

В деревне Босх живёт в глухом углу, он

на самом деле – демон-домовой,

взъерошенный, зловредный и угрюмый,

и, кажется, не дружит с головой

профессора с фамилией не русской –

не Джоуль, но похоже вроде как.

Хозяйка дома не влезает в блузку,

хозяин носит даму на руках;

всё думает – куда её пристроить,

сажает на кипящий самовар,

пока башка профессорская стонет,

выкатываясь с варварским «вар-вар»

из-под стола на жёлтый лист газетный,

что раздражает Босха, и тогда

он прислоняет голову к розетке

и смотрит, как искрится борода

профессорская; и спешит к мольберту,

и, высунув раздвоенный язык,

рисует духов, брошенных в конвертор,

и сад эдемский в яблоках глазных.

Брейгель

Попробуй визуализируй,

сквозь линзу визу рассмотри

в пространстве брейгелевском зимнем

с катком сияющим внутри.

Неси свой бред пустопорожний

в заснеженное полотно

через незримую таможню,

заиндевевшее плато.

Норд налетает, полосует

слепое зеркало реки.

Пронзают шпагами сосулек

снеговиков снеговики.

И пусть земля его не держит,

Бог не пытается спасти,

упрямо чертит конькобежец

восьмёрку бесконечности.

Смотри же, соглядатай тайный:

искрится лезвие конька.

В шар заключённые хрустальный,

срослись бровями облака.

Еловый лес в колючий ворот

роняет сизое лицо.

С холма на лыжах едет город,

забыв накинуть пальтецо.

А на серебряных пружинках

и фиолетовых лучах

висят икары и снежинки

и что-то страшное кричат.

Подсолнух

Кончаются буквы, приходят слова,

а может быть, наоборот.

И грозный петух (или это сова)

кричит нам, что враг у ворот.

Роняет гранатины плачущий сад.

«Ей Богу, – бормочет Ван Гог, –

не лучшее время картины писать,

не лучшее время, Магог».

Магог отвечает: «Чем дольше не жить,

тем легче ходить по Земле,

но если хотите, могу приложить

отросшее ухо к зиме.

Там с грохотом тяжким ползут поезда.

И женщина в самом соку

плывёт подо льдом, и морская звезда

горит у неё на боку.

Я вижу, как едет на чёрном козле

насупленный белый ходок;

как в снежной ловушке кричит мой близнец –

покинутый Господом Гог.

Вот он выбирается из западни,

проходит сквозь тысячу сит.

И море волнуется раз, и над ним

остывший подсолнух висит».

Тополя

Смерть в Венеции

Шёл по следам кустодиевских дам,

а угодил в венецианский дом…

Цветёт в каналах узкая вода.

Искрит на солнце клинопись гондол.

Лучистый