Триады - Михаил Абрамович Дынкин

И голова отца

сама на мяч похожа баскетбольный.

Мать держит эту голову в руках,

и туфли на высоких каблуках

её приподнимают над любовью

и памятью, над кухонным столом.

И стан её становится стволом.

И, на ветру покачиваясь, ветки

цветами покрываются – весна…

Остаток ночи он лежит без сна.

В его ладони две черничных метки.

* * *

Он входит в комы комнату пустую,

садится в позу лотоса и видит,

как существа из голубого студня

вращаются по скошенной орбите;

как биополем катятся фаланги

воителей в кольчугах разноцветных,

и маленький кровососущий ангел,

вцепившись в космы северного ветра,

летит над ними…

По прозрачным трубкам

струится патентованная сома.

Он видит, как заламывают руки

гомункулусы в спиртовом растворе…

И вдруг – весна. Расшатанная парта.

Каких-то две недели до каникул.

Мать говорит, учился из-под палки.

Мать говорит, что так и не привыкла.

Она проходит призраком сутулым,

смущая сына профилем полёвки.

И попадает в комнату пустую.

И видит только пятна от шпаклёвки.

Река

Река

Помню только: луга, луга;

борщевик, иван-чай, крапива.

Изолентою берега

по старинке река скрепила.

Ностальгия? Какое там!

Сон предутренний с носом мокрым

по пятам за мной, по пятам,

светло-рыжий, золотомордый.

Птица в роще поёт, она

попадает в такие ноты –

не опишешь словами. На

велик сядешь, очнёшься, вот и

отплывает старик-паром,

покидает пустую пристань…

Помню, пили с друзьями ром,

отвратительный ром кубинский.

То ли клоуны, то ли львы

молодые, как не сейчас, но

получили дипломы и

разлетелись, не попрощавшись.

За окошком огни горят.

Псы соседские спать мешают.

Да и сны мои – чистый яд.

Выключатель впотьмах нашарю –

странно действует антидот,

в прошлом веке ещё просрочен:

упирается рыжий кот,

возвращаться к реке не хочет.

* * *

Лес бредёт сквозь комнату тумана;

постоялец машет деревам,

но не поднимается с дивана,

пропотев под горкой одеял.

Спит, не спит он, валится в валежник

собственного бреда. И над ним

пролетают птица-пересмешник

и дежурный ангел-аноним.

Тень сиделки лоб страдальцу вытрет,

всё равно горит он и горит.

Постоялец, что ты там увидел?

Ничего такого, говорит:

из болота лезущих кикимор,

цокотуху в тёмном янтаре,

тополей оранжевые клинья,

клёнов золотистое каре;

а ещё – разбойников и пьяниц,

кисточку у чёрта на хвосте,

говорит усталый постоялец,

так и не покинувший постель.

Кто же это ползает в пижаме,

собирает камни на душе,

словно в двойника переезжает,

волком в лес смотрящего уже?

Дознание

Сады сходились клином к водокачке.

Выгуливала барышню собачка,

похожая на мопса, но не мопс.

Расшаркивались тени, расступались…

Мы выспались, хотя не просыпались;

смотрели, как течёт по небу морс

заката, как ползёт нескорый поезд,

как горизонту кланяется в пояс

отсутствие достойных перспектив.

А в допотопном головном вагоне

допрашивал свидетелей Еговы

Мегрэ изображавший детектив.

«Мегрэ изображавший», то есть грузный,

пальто из драпа, взгляд усталый, грустный.

Что космос, что рабочий кабинет –

всё человеку с трубкою едино…

«Да нет же, нет, – «свидетели» твердили, –

не видели. Ну разве только свет

неверный, да и тот пугливей мыши,

в глазах у умирающего Ницше…

Простите, что не можем вам помочь».

А в окнах лес показывали даром.

И шли по коридорам санитары,

и им на пятки наступала ночь.

Сад

Адам

Он мечется меж Евой и Лилит,

идёт к одной, а там сидит другая;

они хохочут, рухнув на постель.

Лилит то остывает, то горит.

В любовной битве с ней изнемогая,

он будто бы несётся сквозь метель

из невесомых красных мотыльков,

а стоит заземлиться, и приехал –

входною дверью хлопнет: «Извини,

заказчик, понимаешь, бестолков,

а шеф не в духе. В общем, не до смеха».

Который год так и живут они…

Разрежет Ева плод запретный на

две половинки: «Помнишь?»

«Очень смутно.

Цветущий сад. В траве – речистый змей…»

«И всё?»

«И всё. Да ты никак пьяна?»

Она уходит в комнату, и утро

лучом шипящим следует за ней.

Ночной сад

Когда деревья были не большими,

не маленькими, с лицами на ветках?

Мы спорили, но так и не решили

и выехали в сад на табуретках.

Кричала неопознанная птица.

Тонула ночь в метели лепестковой.

Легла под сливу кошка окотиться,

и акушерка вместе с участковым

над ней склонялись с видимым участьем.

Поскрипывали старые качели;

минутой раньше свет на них качался,

но спрыгнув, сплыл по чёрному теченью.

Мы реплики роняли вне контекста,

и что-то в них змеиное сквозило.

А тьма лепила бабочек из теста

и на фонарь швыряла что есть силы.

Фонарь то выключался, то включался,

за ним гонялся полтергейст-дворецкий.

Но вот поймал, стоит и дышит часто.

И кошка окотилась наконец-то.

* * *

Мафусаил заходит в детский сад,

прозрачные глаза его слезятся.

Он на качелях курит самосад,

глядит на нарисованного зайца,

бегущего по тусклым кирпичам

за толстым медвежонком апатичным.

Сейчас бы полстакана первача

и он бы разобрался, что первично -

материя или бессмертный дух.

Мафусаил сквозь тополиный пух

хромает к цилиндрической ракете –

она висит в двух метрах от земли

гибридом первоптицы и змеи,

подрагивая в инфракрасном свете.

Теремок

Теремок, не высок и не низок,

ковыляет на курьих ногах.

На веранде – ликантроп и призрак,

а на кухне над жареным рисом

медитирует кот в сапогах.

Мышь и крыса дерутся в чулане

за зелёный просроченный сыр.

Пентюх Петя курить начинает -

три затяжки и, бросив чинарик,

пьёт из чайника чёрный чифир.

Ах ты, Петя, малиновый гребень,

скоро съест тебя, Петя, лиса.

Столько звёзд этой ночью на небе -

то-то в комнатах светится мебель,

и горят за окошком леса.

Теремочек ветшающий нищий,

за плечами – сума да тюрьма,

спорит с Богом, пристанище ищет.

И хохочут над ним теремещи.

И свистят ему вслед терема.

* * *

Тук-тук-тук, кто живёт в теремке,

держит руку на ржавом замке,

весь дрожит, покрывается потом?

Кто с другой стороны, тук-тук-тук,

в дверь стучится без помощи рук,

как вообще он проник за ворота?

В небе чахлая ходит луна.

Подступает к стене белена.

В огородике тени роятся.

– Кем бы ни был ты, дверь отвори!

Не топтаться же мне до зари

на пороге.

– Извольте убраться!

Тук-тук-тук, ты чужак или свой,

человек или хищник лесной,

тот внутри или этот снаружи -

наблюдателю разницы нет,

он наводит курсор на объект,

дополнительный ключ обнаружив.

Видит