Триады - Михаил Абрамович Дынкин

большое серое

и чёрное, размером с миску, но

оно росло и дождик сеяло.

А в сердце тьмы, в дожде и грохоте

роились сумрачные призраки.

«Живой лазутчик в мёртвом городе!

Дурная кровь!» – кричали, изверги.

Паук

Начинается утро, а может быть, нет,

но густеет на дальнем лазурь.

И о чём-то пытается малый в окне

сообщить человеку внизу.

На трепещущих пальцах плетёт-не плетёт

паутину – несчастья, любви?

Что там летнее солнце в духовке печёт?

Почему не плывут корабли

облаков по пустынной лазури небес,

а стоят на приколе? Зачем

этот жирный, в сетчатку впитавшийся блеск,

этот тёмный асфальтовый червь?

Так парит, что двойник твой идёт на грозу,

говорит: «Улетаю. Пока!

Всё расскажет тебе, человеку внизу,

человек с головой паука».

Хоровод

Говорил во сне тебе мёртвый друг:

«Есть у лета тайная комната.

Там декабрьский саван прядёт паук,

выпуская нити из живота».

А потом и правда пришла зима.

Ветер выдул в небо чужие сны.

И снегурка за руки нас взяла

так, что наши руки теперь красны.

Нет, не кровь, скорей – ледяной ожог;

круг за кругом, пальцы не расплести.

Там, где было сердце, искрит снежок,

а в еловых лапищах лёд блестит.

Слепнут глаз холодные угольки…

А придут родители, скажут: «Ой!» -

круг за кругом дети-снеговики

топчут циферблаты по часовой.

* * *

Всё плетёт паутину паук-альбинос;

светоносные нити искрятся.

Невозможно смотреть на такое без слёз.

Бесполезно слепым притворяться.

То ли падает снег, то ли это лучи

озаряют туннели кончины.

Как одно от другого смогу отличить,

если сам я горящей лучиной

пролетаю над городом, полем, рекой,

рассыпаю последние искры

там, где корчится солнце ночным мотыльком

в альбиноса сети исполинской?

Тоска

Сигарета, кофе, сигарета.

Разговоры долгие во сне.

За окном кровавая вендетта -

то-то лист кленовый покраснел;

кружится и кружится, подхвачен

ветром, оголяющим строку,

ледяным, порывистым, наждачным,

с маузером чёрным на боку.

Посмотри, в зазоре меж мирами

(не поймёшь, как он туда попал)

раненый прохожий умирает,

вырастает город Тлакопан.

«Боже, дай добраться до аптеки!» -

человек подстреленный твердит.

И к нему подходят тепанеки,

вырывают сердце из груди.

Там, над храмом, облако пасётся -

лапы серы, а глаза белы.

И не может сердце или солнце

достучаться до сомнамбулы.

Ленинград-2

«На полотнах старых мастеров…» –

это просто строчка для завязки.

Это пьяный Витя-ветерок

в голове устраивает пляски.

Это Зина, девушка-зима,

ледяными длинными ногтями

за живое мёртвое взяла

и к окошку из постели тянет.

За окошком Клим в снегу стоит –

чёрный клён, трепещущие ветки.

И сверкает панцирем стальным

небо, отшлифованное ветром…

Выпил кофе. Рыбок покормил.

Купит йогурт. Джинсы постирает.

Пропускает чёрно-белый мир

сквозь себя и снова умирает.

Это просто колокол звонит

над кристаллом северной столицы.

«Не осталось цвета, извини», –

объясняет ангел серолицый.

Разве только робкий костерок

(плоть от плоти гаснущего солнца)

о полотна старых мастеров

красным боком в Эрмитаже трётся.

* * *

И было так, что не было никак.

И снег летел. И каждый божий кварк

в поток друзей-товарищей вливался.

И девушка в сиреневых левайсах

и белом топе шла сквозь зимний парк.

Шла девушка, и ты смотрел ей вслед.

И опускались бабочки на снег

(возможно, даже эльфы или пери).

И на востоке чайники запели;

там птицелюди кипятили свет.

По западу же растекался мрак.

И было так, что не было никак.

В окне напротив девушка горела.

И шла старуха с клюшкою сквозь время,

на голове – полуночный никаб.

Пейзажная лирика

Новогодний пейзаж: в небесах акварельных

точки птиц, а под ними – бульвар,

фонари, занесённые снегом деревья,

разноцветных машин караван -

в перспективе сужается он, исчезает.

У витрин – человечков икра.

Ледяные круги у зимы под глазами -

это в кольца свернулась река.

Живописец устал от пустых разговоров,

от болезней, безденежья, склок;

закурил и вошёл в нарисованный город,

на скамейку холодную лёг.

Сон-травою дымится его сигарета,

высыхают дорожки из слёз.

Человечки кричат ему: «Мастер, ты это…

Возвращайся, пока не замёрз».

* * *

И если описание природы,

то лучше осень – алые парады

кленовых листьев в воздухе свободы,

хоть той свободы больше, чем не надо,

а листья лбами стукнулись о землю,

теперь шипят под нашими ногами…

Идёт кругами город карусельный,

поскрипывает, тонет в птичьем гаме.

Но вот и птицы отбывают к чёрту,

живущему на юге, предположим,

пока октябрь перебирает чётки

косым дождём застигнутых прохожих.

Кто, кто на птичьем поезде не едет,

выходит из трамвая на кольце, где

впадают в спячку люди и медведи

и, загрустив, меняется в лице день?

Он видит сны, вернувшиеся с юга;

там звёздами стреляют холостыми

глаза домов, вцепившихся друг в друга,

над океаном чёрным и пустынным.

* * *

«Не сомневайся, я приду

(весной ли, осенью, не знаю)

смотреть на дерево в саду

твоими страшными глазами.

Оно с лучом наперевес

стоит у изгороди старой.

А из расколотых небес

на землю падают кристаллы;

и в каждом мёртвая душа

с душой бессмертною в обнимку

трепещет, будто бы нашла

свою вторую половинку.

Их мониторит доктор Зло

в лаборатории секретной,

а значит, мёртвой повезло

питаться соками бессмертной…»

Так шепчет женщина (но где?),

пока в промокших мокасинах

по пузырящейся воде

идёт, хромая, лжемессия.

Так сам себя в полубреду

пугает призрачный мужчина,

покуда с дерева в саду

слетают лица и личины.

Гости-2

Получаешь письмо деловое.

Отвечаешь: спасибо, но нет.

Вечереет. И рыбы в девоне

погибают на братской войне.

Юрский ящер над ними несётся;

развернувшись, уходит в триас.

А в мелу затмевается солнце,

происходит падение масс

на какую-то новую Землю…

Вот и небо ложится костьми.

Лишь висит птеродактиль музейный,

потешая с восьми до шести

посетителей праздных, нечастых;

заливается краской стыда…

Нет, спасибо, не здесь, не сейчас и,

полагаю, вообще никогда.

Под дождём

Всю неделю ливень хлестал по лугу,

голубая плётка его дымилась.

Время шло на запад, свернуло к югу,

вымокло до нитки, остановилось.

И уже в безвременье (или где там?),

на веранде крытой за чаем сидя,

сквозь витые струи небесной Леты

старого товарища я увидел.

Весь в дожде, он (будто бы из воды сам)

говорил, и голос его звучал из-

под земли: «Кем я тебе приходился?

Сколько раз лицо мне твоё встречалось,

но не помню где – в университете?

Что-то ты, приятель, белее мела…»

Обернулись крыльями руки-плети;

полетели к Господу две