Триады - Михаил Абрамович Дынкин

проснуться никак.

Экскурсия

Они плывут и выделяют сны:

две девушки и средних лет мужчина.

Мужчина не дотянет до весны –

учёные не знают, в чём причина.

Пожмут плечами: слабое звено,

имеются симптомы дисбаланса…

Никто уже не помнит, как давно

состав конкретной тройки не менялся.

Пусть цель эксперимента не ясна,

нет смысла индульгировать зато нам;

мы видим сны внутри чужого сна,

до самой смерти бодрствуем в котором.

Сомнамбулы плывут по часовой,

все трое ладно скроены и рыжи.

Экскурсовод качает головой:

пожалуйста, не подходите ближе.

Нет, не страдают, боже сохрани!

Нет, не лабораторные зверушки,

экскурсовод глаза отводит, и

вся группа смотрит на мои веснушки.

Пунцовая кукла

Убийца битый час сидит на стуле,

глядит в окно сквозь тюлевую дымку,

в ладони – дрессированная пуля,

приученная, в жертве сделав дырку,

к хозяину кратчайшим возвращаться.

Убийце даже ствол теперь не нужен.

Коллеги или просто домочадцы

по кухне ходят, сервируют ужин.

Убийца есть не хочет, но придётся -

за маму ложка и за папу тоже;

со всеми вместе плачет и смеётся,

в конечном счёте, давится картошкой.

Покашляв, возвращается, сутуля

натруженную спину, наблюдать, как

в окно с жужжаньем вылетает пуля,

нацелясь в незадачливого дядьку.

Сейчас она опишет круг почёта,

пробьёт и так изношенное сердце,

побагровеет и ручною пчёлкой

нырнёт в ладонь убийцы-экстрасенса.

* * *

Младенец зависает над коляской,

над матерью, читающей Жорж Санд…

Его лицо пылает алой краской.

Он плавно левитирует сквозь сад

общественный к газетному киоску,

выходит с мёртвым братиком на связь

и, выплюнув наскучившую соску,

хохочет, невидимкой становясь.

Удручена невидимостью сына,

мать мечется под взглядами косыми,

пока не превратится в манекен.

В коляске же, под вылинявшей курткой

лежат в обнимку две пунцовых куклы,

подброшенные неизвестно кем.

* * *

Набрасывал эскиз карандашом -

пять-шесть несочетающихся линий.

Руками разводил: «Нехорошо», -

топтал блокнот и выходил под ливень.

У них там месяцами льют дожди,

сплошная сырость, всё заплесневело.

Чем глубже сон, тем выше этажи,

а в окна заплывают каравеллы

с кошмарными тенями на борту -

пропитаны забвением и смертью,

матросы ловят слово на лету:

полюбоваться и швырнуть на ветер.

Смотри же, как стираются слова;

осталась только пара фраз на вынос,

эскиз, не доведённый до ума,

программный сбой, истёкший антивирус.

Жизнь других

Все они возвращаются: женщины, дети, старцы.

Те, кого ещё помнят, и те, кого помнить некому.

И по этому случаю в клубе сегодня танцы,

а потом фуршет с ожившими человеками.

Что с того, что они молчат, не узнавая близких,

что глаза их подернуты тёмной плёнкой?

Мэр поднимет стакан с отборным шотландским виски,

сфотографируется с ребёнком,

исчезнувшим прошлым летом; всем городком искали,

прочёсывали болото – нашли ботинок.

Священник прочтёт молитву, всплеснёт руками,

выйдет походкой смешной утиной

в сад… Холодок бежит по моей спине и

хочется закричать, а едва отпустит,

буду висеть под лампой в твоём не сне я,

словно бездушный шарик на нитке пульса.

* * *

Оно сидело, пасти разевало,

смотрело, как трясётся обезьяна

(от страха что ли?) в клетке на полу;

забилась в угол, плечи опустила…

Оно с собою восемь захватило:

три сдохли, остальные на плаву.

Оно теперь внутри них, но при этом

оно снаружи, инфракрасным светом

окутанное – не добро, не зло,

не жизнь, не смерть. Оно вне категорий;

какой-то жуткий автономный голем.

Зачем его на Землю занесло?

Помёт крысиный в бункерах бетонных,

медузы звёзд на чёрных мониторах,

антропоморфных чудищ карусель -

я вглядываюсь в мир его глазами,

покуда нечто в сердце мне вползает,

чужое, невозможное совсем.

* * *

Он берёт её за руку, чувствует пустоту;

привлекает её к себе и обнимает воздух.

Вспышка слева и вспышка справа, огонь во рту.

Потолок обуглен

и густо закапан воском

уплывающий из-под ног деревянный пол.

Где они сейчас – в будущем или в прошлом?

В этом странном месте ей хочется быть слепой,

стать лесной тропой, градом побитой рожью;

энергично роющим чёрный туннель кротом -

да не важно кем или чем, лишь бы только не видеть это

умоляющее лицо, ибо дело в том,

что в конце туннеля нет никакого света.

Или всё же есть свет и внутри него,

вопреки судьбе на ноги стать пытаясь,

борется с анакондою корневой

то, что от них осталось.

Кристалл

парень входит в кристалл, выключает в гостиной снег

раздвигает гардины, распахивает окно

змеевидный луч вспыхивает в листве

переползает с шипением на балкон

табуны машин носятся по шоссе

самолёт растопырил когти (читай – «шасси»)

солнце крутится красной белкою в колесе

к облакам поднявшегося такси

а в другом кристалле девушка за столом

пьёт зелёный чай, выпустив какаду

из тоскливой клетки, и тот говорит: «шалом!»

расправляет крылья, добавляет: «how do you do?»

светоносный змей оплетает древесный ствол

сполох языка раздваивается, гляди

попугай задевает чашку, и брызги летят на стол…

на зелёных нитях свешиваясь, дожди

заливают оба кристалла сухой водой

Наблюдатель встаёт со стула, откладывает тетрадь

нарезает за кругом круг, бормоча невозможный вздор

обессилев, падает на кровать

эксперимент провален, но что с того?

в спальне, засыпан снегом, стоит июль

скверы палят по небу из всех стволов

но какаду заговорён от пуль

* * *

Тишина такая, что тонешь в ней,

как один утопленник мне сказал.

Проплывает дерево без корней,

хлещет мокрой веткою по глазам.

А в осеннем небе парад планет.

Облепили блики окно и дверь.

Налетает ветер, в руке стилет;

мы бесшумно возимся с ним на дне.

Накрывают листья нас с головой,

обвивает кольцами береста.

Красота такая, хоть волком вой,

только волк от воя давно устал.

Он в хрустальном шаре оленя ест,

в левой лапе косточка, в правой – нож.

А закончив трапезу, смотрит в лес

или спит под зонтиком, вызвав дождь.

* * *

Слышишь, Мариам, плачет грудничок?

Сквозь метель бежит надувной волчок -

схватит за бочок, превратится в птицу;

полетит она в дальние края,

залетит в бутик нижнего белья.

Там твоя, Мирьям, старшая сестрица,

бросив взгляд в окно, к зеркалу идёт.

У неё большой ярко-красный рот,

а глаза ну чисто аквамарины.

Топчется в снегу плюшевая рысь.

И блестит фонарь, золотисто-рыж,

за стеклом витрины.

Мариам, проснись, сделай что-нибудь!

Приголубь волчка, дай младенцу грудь,

покажи ему хищницу из плюша.

Только не смотри в голубой кристалл;

задувает в нём старшая сестра

золотой огонь,