Триады - Михаил Абрамович Дынкин

такую трубу,

что гнедой каменеет под принцем.

Надавали Емеле лещей:

«Вот тебе говорящая щука!»

И хохочет за лесом Кощей,

смертоносные иглы нащупав…

Помнишь, мама, в далёком году

был я тощеньким злобным волчонком?

Всё качался в глубоком аду

на качелях, придуманных чёртом.

Школа

После дождя

После дождя небо лежало в лужах,

листья, дрожа, падали с мокрых веток;

в жёлтых глазах их обозначался ужас

перед распадом.

Шумные малолетки

фрика из сто двенадцатой обступали.

Главный злодей всё скалился: «Коротышка,

видно, твои родители плохо спали,

а поутру потрахались, вот и вышло

чудище-метр с кепкой. Бабло принёс-то?»

Фрик головой кивал, улыбался жалко.

Фрику хотелось стать с душегуба ростом,

сбить с него спесь, вместо того чтоб жаться

и лебезить… Не унывай, ботаник,

мокрым лицом в листьях гниющих лёжа.

Сплюнет злодей, пнёт напослед, отстанет.

Мать из окна крикнет: «Домой, Серёжа!»

* * *

Учитель круг горящий чертит,

рисует звёзды на доске

и говорит: «Смотрите, черти,

как мир висит на волоске;

как гнётся тополь заоконный,

как самый первый ученик

пускает в будущее корни

и облетает в тот же миг.

Вы думаете, это шутка,

пустые праздные слова,

но преисподняя маршрутка

уже спешит из пункта А.

Её водитель – рыцарь крести -

вращает руль туда-сюда.

Она практически на месте».

Учитель пишет: «До свида…»

Кричит: «Гори оно огнём всё!»

Хохочет, мел в руке кроша.

А мы сидим, не шелохнёмся,

боимся думать и дышать…

Вползают в окна змеи улиц.

Снег пробивается сквозь смог.

И непонятно, по кому из

звонит простуженный звонок.

* * *

За школой начинались пустыри,

где вы играли в «море раз-два-три,

замри, умри, убейся, успокойся».

Ты точно помнишь: первым замер Костик

с членистоногой немочью внутри.

Наташа вышла замуж, вышла в сад

в предместье Карфагена или Сард.

Сама не знает, что случилось с нею,

каким маршрутом двигаться назад;

где муж её, и что так тянет слева.

Наташи нет. Она лежит пластом

в реанимационном. Море, стоп!

Не слушается, едет автостопом

перед глазами Толика, он столько

на свадьбе выпил, что покинул строй.

Все замерли. Остался ты один.

Лес изваяний толиков и дим,

наташ и надь в кольцо тебя берёт и,

прорвав его, ты едешь на работу

под детский крик: «Води, Вадим, води!»

Горнист

В смешных смирительных рубашках

герои едут на картошку.

Глядят на силосную башню

сквозь запотевшее окошко;

на лес, по плоскости наклонной

ползущий в вязкое болото,

на луг в испарине и коме,

на холостые обороты

светила в дымке студенистой

(оно заходит на посадку),

на безголового горниста

и на бесхвостую русалку.

Возможно, это детский лагерь.

Возможно, буферная зона.

Повсюду вымпелы и флаги,

колхозники и робинзоны

в смешных смирительных рубашках

(родная, стало быть, кровинка),

читающие по бумажке

чужие реплики свои как…

Автобус прыгает на кочках,

играет в сумеречный ящик.

И камер пурпурные точки

сканируют героев спящих.

* * *

Ещё стоишь, прижавшись лбом

к стеклу вагонного окна ты,

и видишь ельник голубой,

дождя прозрачные канаты;

деревню – пять горбатых изб,

посёлок городского типа,

с холмов спускающийся вниз

к речушке медленной и тихой.

А дальше – станция, кабак,

Ильич приземистый из бронзы;

другая речка, где рыбак

кривую удочку забросил.

Он ждёт, а рыба не клюёт

(она не птица, между прочим).

Висит над полем самолёт,

и ты в то поле спрыгнуть хочешь;

преодолев последний страх,

пожать усталыми плечами,

без всякой цели, просто так

скатиться с насыпи песчаной;

в траве, подсвеченной лучом,

под толстым облаком волнистым,

лежать, не думать ни о чём

советским гипсовым горнистом.

* * *

Неужели и правда я жил там,

удивлялся роскошным снежинкам,

умиравшим на детских руках;

возвращался из школы дворами,

ждал волхвов, что приходят с дарами,

если долго витать в облаках?

Летом – дача, варенье из сливы…

Отчего же я был несчастливым,

не играл ни в машинки, ни в мяч;

щуплый мальчик с усмешкой кривою,

с чёрным облаком над головою,

муравьёв нелюдимый палач?

Приходили волхвы, приносили

недомолвки да взгляды косые,

сиротливого ливня гобой.

Было восемь мне лет или девять.

Я не знал, что на свете мне делать.

Я не знал, что мне делать с собой.

Сезон дождей

В небесной цирюльне две ласточки облако стригли.

Дождь вышел сухим из поднявшейся было реки.

На зябких осинах остались лишь красные стринги;

они бы прикрылись, да руки, видать, затекли.

Воспитанный мальчик проходит, глаза опуская.

– А где его мама?

– Она улетела на юг,

зарылась в песок и в песке парадиз отыскала,

и в том парадизе амуры носами клюют.

А что ещё делать, когда наступает сиеста?

Воспитанный мальчик приветствует уличных псов,

идёт по бульвару, схватившись за палец норд-веста.

А в ранце мальца – голограммы просмотренных снов:

пришельцы и гномы, усталый волшебник-любитель -

он всё перепутал, но так интереснее, нет?

Блестят фонари, и черту горизонта событий

подводит с улыбкой учёный старик Эверетт.

* * *

Никогда не закончится этот сезон дождей,

разве что моросящий сменится проливным.

Кто там стоит со шлангом, смывая с Земли людей,

серой громадой, увенчанной кучевым

облаком? Брось, не важно, кто это и зачем.

В окна мои вплывают русалки и скумбрии.

Ной задремал на вахте, и оплели ковчег

змеи его тфилина, похожие на ремни.

Валится в воду город и под водой плывёт

Левиафаном… Голубь (а приглядишься – дрон),

виснущий над ковчегом, вздрагивает и вот

падает в эмалированное ведро.

* * *

Кричали майны, выдохлись, замолкли.

Цветы склонили головы, промокли.

Дождь побуянил, быстро перестал;

ушёл на север с молнией в кармане

и на венецианском карнавале

два полновесных вечера блистал.

Мы натощак с тобою покурили.

Ты улыбнулась: «Посмотри, Курилы

плывут по небу».

Я присвистнул: «Да,

один в один, невероятно просто!»

Взмахнул лучом Феб обоюдоострым,

и облака исчезли без следа.

Тоска сдавила горло, отпустила.

Звенящий воздух. Съёмная квартира.

У изгороди – пальмы мощный ствол,

то золотым окутанный, то синим.

Как хорошо и как невыносимо

брести по саду смертным существом!

Бледный всадник

Красные дни – праздные, отрывные.

Пахнут спиртным, лозунгами, дождём.

Жёлтые падают листьями расписными.

В серых мы по привычке чего-то ждём.

Только чего? Ладно, не суть, забыли.

Серые держат за ноги, тянут вниз.

Катится ли мгновенье в автомобиле,

скажешь ему: «А ну-ка, остановись!»

«Слушай, – кричит, – если остановлюсь я,

ты не сумеешь жить, не захочешь петь!»

Серые дни шаркают и плюются;

лягут в постель и