Триады - Михаил Абрамович Дынкин

подземном мраке любовники,

спорили геоманты, размышляли философы.

Начинённые электроникой кроты и медведки

запускались в открытый космос,

но каких-либо признаков жизни приборы не зафиксировали.

Между тем дела шли своей чехардой:

бастовали шахтёры,

одичавшие гномы разоряли предместья,

в заброшенных штольнях полыхали в бессильной ярости

оставшиеся без средств драконы,

и даже свежим – только что с похорон – мертвецам

не лежалось на месте;

новички энергично рыли туннели,

спешили заняться войной и любовью,

членовредительством и правдоискательством.

Если там, наверху, нет жизни, говорили они,

то значит, нет и Бога,

а если нет Бога, то позволено всё

(но это уже достоевщина какая-то).

2

Мёртвую зону украсили цветочными клумбами,

осветили голубыми и жёлтыми фонарями.

У Северных Ворот заработал дорогой ресторан,

а на южной стороне открылись ночные клубы и дансинги.

Первыми посетителями стали невидимые существа из Красных Земель;

переговаривались они сплошными шипящими,

держались с опаской.

Потом появились люди – трёхметровые, голубокожие,

шумные.

Не прошло и года, как в восточной части Зоны

построили оперный театр и разбили прекрасный парк.

На западе стремительно разрастался китайский квартал;

теперь там можно было полакомиться уткой по-пекински,

отдохнуть в обществе шестигрудых певичек

или расслабиться в знаменитом «аквариуме»

(опиумной курильне с прозрачными зеленоватыми стенами).

От туристов (прежде всего из соседней Марсиании

и далёкого, но дружественного Некростана)

просто отбою не было.

Некростанцы добирались до Зоны посредством мощных телепортов,

а жители Марсиании – пешком,

причём средняя скорость отдельного ходока

составляла 80–90 километров в минуту.

Экскурсоводов набирали из зомби четвёртого поколения,

охрану доверили сумеречным существам Зазеркалья.

Лазутчиков из мира живых предполагалось уничтожать на месте,

но за всё время существования Зоны

ни одного лазутчика не обнаружили.

3

Всю ночь охотники ловили и перепрограммировали кротов.

Медведок на этот раз было мало,

но с одной, особенно шустрой, пришлось повозиться.

Саймон сидел на своём любимом крутящемся стуле

и курил вторую сигарету подряд, когда они вошли.

– Бесполезно, – сказал Саймон. –

Мёртвая зона – везде. Мы буквально ходим по трупам.

– Вы знаете, что делать, – сказал Саймон.

– Знаем, – ответили охотники.

В Доме Молитвы начиналась утренняя служба.

Отец Чарльз взошёл на кафедру,

поднял вверх левую руку,

положил на Библию правую.

– Смерти нет! – закричали прихожане. –

Смерти нет, нет!

Охотники обложили Дом сеном и подожгли.

Нескольким прихожанам удалось выбраться наружу,

но их расстреляли из автоматов.

Саймон сидел в кабине потрёпанного грузовичка, ждал.

Закончив дело, охотники запрыгнули в кузов,

и грузовичок покатился на восток.

Через полчаса деревню уже прочёсывала новая партия кротов.

Жизни не было нигде.

От автора

Человек не выспался (и ладно),

распахнул широкое окно

в красные созвездья олеандра,

золотое световолокно.

Девять жизней в человеке киснут –

та, что есть, и восемь запасных.

Первая уходит по-английски.

Остальные жизни смотрят сны;

в небеса пушинками взлетают,

словно Бог свистает их наверх.

Человек в окне стоит и тает.

Ты и есть тот самый человек.

Мать с отцом. Проваленный экзамен.

Мириады разноцветных брызг…

Это память хлопает глазами,

путает спросонок верх и низ.

Отблески сплошные, отголоски –

не поймёшь, снаружи ли, внутри.

Всё смешалось в доме у Облонских,

на голову стало, посмотри:

снизу солнца жгучая крапива,

а вверху Земля лежит, темна…

Проведи по линии отрыва

ногтем или что там у тебя.

Стихи для Ольги

Не спился, но не спится мне, не спится;

ворочаюсь часами, словно жду

погоды у невидимого моря,

составленный из раковин ушных,

чьи створки открываются навстречу

потокам ветра, птичьим голосам,

невыносимой музыке, рождённой

на стыке темноты и пустоты.

Иду курить и снова возвращаюсь

в постель, где остаётся столько места

свободного, что и Левиафану

хватило бы, я верю, за глаза.

Когда-нибудь ты выйдешь из больницы,

домой приедешь, а на дне квартиры

расколотая ракушка морская

поёт тебя на мёртвом языке.

* * *

Снег начинался нехотя, исподволь,

будто ловила бабочек на ладонь

ночь молодая и уходила вдаль;

будто играл словами небесный Даль

с видимым принуждением, в полусне…

Всё-то я вру, ну откуда в Ашдоде снег?

Может, и правда бабочки-мотыльки

сыпались с неба, пили нектар с руки?

Только рука ведь не медуница, нет.

Значит, лишь электрический дивный свет

падал, кружился белым пустым листом

в наше с тобой последнее Рождество.

* * *

Снега белый парашют хлопает над крышей.

За окном продрогший шут с цирковою крысой,

покосившийся ларёк, тополёк шершавый…

Кувыркается зверёк, двигает ушами.

Может, это по любви. Может, по привычке.

С тяжким грохотом вдали мчатся электрички.

А куда они спешат, мы того не знаем.

А душа-то у шута словно тень сквозная.

Не задерживаясь в ней, свет летит холодный.

Нет ни крыльев, ни корней, лишь глаза и хорды,

бубенцы да голый хвост, нежность и бессилье

под стеной из мёрзлых звёзд, в закутке крысином.

* * *

По весне облетают деревья,

летом снег выпадает, представь.

И затянутым стихотвореньем

вдалеке громыхает состав

неизменный и неторопливый,

непонятно – с людьми или без;

огибает подкову залива,

углубляется в смешанный лес.

Нет у нас ни единого шанса

дотянуть до зелёной зимы:

я, как лес пресловутый, смешался,

ты живёшь под землёю взаймы.

Ходит ветер с включённою дрелью

по темнеющим листьям травы.

И горит колесо обозренья,

сквозь которое прыгают львы.

Крысиный царь

Я помню «до», не понимаю «после»,

всё повторяю: «Завтра будет поздно», –

да что там «поздно», завтра истекло.

Но наступает новое вчера, и

монарх крысиный топчется в чулане,

и светотень с букетиком стихов

протягивает ноги на пороге.

И кружатся незримые дороги,

и зримые от них не отстают.

И шар карминный катится над миром…

Ты одеяло сбрасываешь: «Милый,

поедем к морю, я опять в строю!»

Сорвёшь со стула платье с попугаем,

то самое… Вот тут и напугает,

любимая, тебя крысиный царь.

Прости, но только «здравствуй» напишу я,

он повернётся на источник шума,

и ты увидишь три его лица.

Пчела

Имяреку что, по сути, надо?

Ничего не надо, ничего.

Он сидит в вишнёвом сердце сада,

говорит с гудящею пчелой:

«Плохо дело, пчёлка, понимаешь? –

на плечах дымится головня. –

За меня Тоска выходит замуж.

У Тоски ребёнок от меня».

А пчела летает по беседке,

над сидельцем спёкшимся гудит.

У неё прекрасные фасетки,

золотые буквы на груди.

Видит пчёлка тварей подзамочных.

Слышит пчёлка, говорящий куст:

«Бедная ты, бедная, – бормочет. –

Всей-то жизни на один