Триады - Михаил Абрамович Дынкин

укус».

Попугай

1

«Что касается перспектив…» – говорит врач.

Пациент сидит, держится из последних сил.

Доктор, вот только не надо врать.

Доктор, ты зачем меня пригласил?

Был я в снах своих попугаем: перо к перу,

быстрые крылья, тело что изумруд…

Ты зачем поймал меня, не пойму?

Доктор, и ты Брут

среди прочих брутов? Сколько же вас таких?

Я слыхал о Ницше, правда, не помню где.

А осталось только – падающего толкни,

если он не держится на воде,

не огнеупорен, воздухом выпит весь…

Видишь, как покидая земную твердь,

я теряю в весе, но каждое слово взвесь

и лишь потом ответь –

стоит ли цепляться за эту жизнь,

если есть другая, чудо как хороша:

ветер треплет перья, крыло дрожит,

но танцует в небе птичья моя душа.

2

Ты ушла и стала попугаем

после смерти, как договорились.

Мы ещё с тобой похулиганим

в Барселоне или лучше в Риме.

Бесподобным небом италийским

пролетим над виллою Боргезе,

попугая два александрийских;

две души – то вспыхнут, то исчезнут,

то дрожат бок о бок мелкой дрожью

аккурат на линии раскола…

Ты дождись, дождись меня. Дождёшься?

Извини, что мешкаю. Я скоро.

3

Попугай меня, попугай,

женским голосом покричи,

сильной лапой поотбивай

ритм кошмаров моих ночных.

Я проснусь в никаком краю

(я везде теперь ни при чём)

и с руки тебя покормлю,

и подставлю тебе плечо.

Кот

Кот говорит, что утром было зябко.

Кот спрашивает:

– Где моя хозяйка?

– Она ушла, но я с тобою, кот.

– Не может быть, ведь мы её любили!

А за окном бегут автомобили.

И день похож на скверный анекдот.

Нет, он хорош по-своему, он светел.

Кот говорит, что мы за всё в ответе.

– Пойдём во двор, она наверняка

сидит там с чашкой липового чая.

Выходим, ничего не замечаем.

Ну, разве только времени река

несёт сквозь нас её прозрачный профиль.

Кот говорит:

– Я вижу, дело плохо,

но ты держись, хозяин, я с тобой.

И я киваю, обнимаю зверя.

И у крыльца осиротевший велик

покачивает ржавой головой.

* * *

Обостряются чувства настолько, что дикие звери

от меня убегают в свои заповедные дали.

Притупляются чувства, и больше себе я не верю,

но такое мне тело, такое сознание дали.

Сигарету закуришь, и мир наведётся на резкость.

Хлопнут дверью соседи, и что-то внутри перещёлкнет,

словно солнечный зайчик цепляется за занавеску,

и в глазах его белых окно превращается в щёлку.

Не смотри сюда, милый, забудь то, что видел, ушастый:

человечка-курилку среди обстановки нехитрой.

Тень в ногах его дремлет приблудною чёрною шавкой,

в голове проплывают то волки, то овцы, то титры.

Лось

1

Не спится человеку по ночам.

Не снится человек тот никому.

А если и приснится невзначай,

сновидящий спиной стоит к нему.

Так падают, едва посмотрят вверх;

немеют, задохнувшись на бегу.

Так катится под горку человек,

лежит с отбитым копчиком в снегу.

Проходит мимо здоровенный лось,

в глазах его Вселенная горит;

не спрашивает: «Что с тобой стряслось?» –

ведь лоси не умеют говорить.

2

По одному вплывают люди-лоси

в ночное море, в осень золотую.

Совсем продрогла во дворе-колодце

осина. И похож на запятую

в чернильном небе скрючившийся месяц.

Там больше марсианских нет тарелок,

лишь смерч из листьев кружится на месте,

как инвалид из дома престарелых.

Он столько лет обходится без пары,

танцует с тенью, ни о чём не просит,

когда его хватают санитары –

хохочущие молодые лоси.

Голубой вагон

Осторожно, звери открываются

в каждом человекосуществе.

Голубой вагон бежит и валится,

на спине катается в листве.

Пассажиры смотрят невозможные

из разбитых окон, а потом

из пустого дождик льёт в порожнее,

над могильной скорчившись плитой.

Страшно жить с волками и медведями,

засыпать у тигра на плече,

даже если никуда не едем мы,

даже если нет нас вообще.

Свет горит (а может, это кажется)

на невзрачной станции среди

мокрых рощ, в багровое окрашенных.

Возникает чувство, что в груди

полыхает, бьётся сердце осени…

Мы вздохнём с тобою глубоко,

крепко-крепко за руки возьмёмся и

выпрыгнем в разбитое окно.

* * *

Нет, я не верил в Бога никогда,

с лица Его не пил святую воду.

Смотри, как испаряется вода -

быстрей, чем вера в личную свободу,

бесповоротней, чем чужая жизнь

(бывает и своя тебе – чужая).

Эй, люди, говорящие «держись»,

за что держаться? Я держусь за жало,

за жалость к утонувшим во вчера.

Забвение – вот лучшее лекарство…

В моей ладони мёртвая пчела,

игрушечное тельце камикадзе.

* * *

И только отвернули простыню,

как стало ясно – женщина другая

лежит под ней, но я их не виню,

не возмущаюсь, сам себя ругаю

за то, что как всегда недоглядел.

Лети, коровка божия, на небко

кормить своих малиновых детей,

покуда бородатый метр с кепкой

кивает головою: «Да, она;

жена, беглянка, бабочка, вина…»

(Вот до чего мы оба докатились.)

А там, снаружи, яркий свет дневной.

И дождик из коровок проливной.

И невесомость. И необратимость.

* * *

у меня закончились слова

человек спускается с холма

в мокрую осеннюю низину

голову закидывает вверх

жмурится, вздыхает человек

тянет невозможную резину

возвратится вечером домой -

не хватает порции двойной

виски или что там в мини-баре…

человечек сартровский нагой

на земле на голой, а другой

нет земли

да как же задолбали

человека музыка и смех

буйные соседи, свет и снег

первый снег, пусть он последним будет

вот и Бог насупился – сперва

у Него кончаются слова

а потом закончатся и люди

* * *

Это странное место, здесь нет ни тебя, ни меня,

а Леонтьев поёт, и кащеи какие-то пляшут;

и стоят возле Храма столы голосистых менял,

и неоновый змей оплетает торговую башню.

Помнишь, ты говорила, когда нас не станет, они

ничего не заметят, продолжат кривляться и драться.

Бог не любит нас, милый, а этих крышует, хранит.

Видно, что-то неладно в Его королевстве мудацком.

Понимаю, что грубо, что трудно стоять до конца.

Посиди со мной, милый, в ногах правды нет и нигде нет.

Если долго смотреть в черепную коробку Отца,

даже бабушка Смерть за живое тебя не заденет.

* * *

Иногда он взлетает, идёт над Землёй,

словно принял на грудь и поймал позывной,

словно нечего больше бояться,

ибо