Триады - Михаил Абрамович Дынкин

«Всё, – говорят, – хватит, дошли до точки.

Больше не видеть солнца нам. Мы на дне».

«Серые дни – это ещё цветочки», -

скалится самый чёрный из чёрных дней.

* * *

Если хочешь, задай мне вопрос,

только я всё равно не отвечу.

Видишь, небо в зазубринах звёзд

бледный шар закатило на плечи?

Опустели колодцы-дворы,

Тусклый свет обивает пороги.

И торчат из чернильной дыры

чьи-то головы, руки и ноги.

Ветер листья сдувает, сердит,

с мокрых клёнов – на то он и ветер.

Ты, к стене прислонившись, сидишь,

так, по-моему, и не заметив,

до чего на подъём тяжела;

от бессонниц глаза покраснели.

А любовь лишь надеждой жива,

что и вера умрёт вместе с нею.

Вот она над душою висит

Купидоном от холода синим…

Так о чём ты хотела спросить?

Я отвечу, чтоб ты не спросила.

* * *

Дождь шуршит листвою в городском саду.

Я не знаю, кто я и куда иду.

Люди и машины. Запах шаурмы.

В голове сплошные белые шумы.

Тополь выпил лишку и ушёл в загул,

алую манишку на груди рванул -

полетели клочья, озарив скамью,

где авиапочтой голубиною

отправляет лето бандероли в лимб

с групповым портретом пожелтевших лип,

мёртвою надеждой, тучей кучевой…

Что меня здесь держит? Больше ничего.

Словно всадник бледный, мчащий в пустоту,

выставляю средний палец на лету.

Рождество

А потом просыпалась подложная память.

Заоконная женщина старой знакомой

представлялась. И снег, разучившийся падать,

зависал над дворами, вцепившись в балконы.

Сквозь него сизари пролетали со свистом.

Кулаки сквозняка в подворотне мелькали;

там статист, превратившийся в протагониста,

рисовал чьё-то детство цветными мелками.

Так всплывает набросок скупой карандашный

(или это слова из прочитанной книги):

невысокое облако, озеро, башня…

И разбитые губы, и чаячьи крики.

Ничего, ничего невозможно поправить.

Виснет снег над страницами книжки-раскраски.

Заоконная женщина, ложная память

человека-растения в кресле-коляске.

Декабрь

В переходах воздушных роенье снежинок и толп,

голубые шары, серпантин, ожидание чуда.

Кучевые раздвинув, мальчишки спешат на каток,

а в клубящихся перистых мыли хрустальное блюдо;

уронили нечаянно – брызги прозрачные лишь

засверкали, попадали, крышки домов пробивая…

Ты лежишь и горишь, третьи сутки лежишь и горишь

под пробитою крышкой, пока многоножки трамваев

громыхают за окнами, и сквозь горячечный бред

ходит археоптерикс по ватному парку, щебечет…

Ест декабрь горожан на столовом своём серебре,

и стоят на полу фонарей воспалённые свечи.

Колокольчик фарфоровый, в сердце ли жалящий смех.

Чувство, будто внутри распрямилась стальная пружина.

Это женщина в белом – сиделка, любовница, Смерть –

ледяную ладонь на пылающий лоб положила.

Рождество

Виноградные листья свернулись в священные свитки.

На газоне скворцы, раскричавшись, затеяли драку.

Шумный ливень промчался, да сам же и вымок до нитки.

Шли волхвы, да забыли, куда подевали подарки.

Первый волхв был, как рыба на гибких чешуйчатых ножках,

а второй, словно ящер средиземноморского типа;

а последний – всех краше – пятнистая дикая кошка…

Увязавшись за ними, отстало, и тикало тихо

на белёной стене, за притворенной дверцею время.

Мы сидели под ним, замерзали и кутались в тени.

А в кристалле окна виноградные листья горели,

суетились скворцы, и один (самый бойкий) был тенор,

а другой – баритон. Остальные, довольствуясь свистом,

занимали места на зелёной галерке древесной,

чтоб увидеть волхвов, выходящих бок о бок на пристань:

ягуар, латимерия, ящер с лицом басилевса.

Надо сесть на корабль и отплыть за три моря отсюда

в царство гипербореев, покрытое снегом и мраком.

Ни на что не надеясь, не веря ни в слово, ни в чудо,

стать зловонным дымком над заснеженным грязным бараком.

И, возможно, тогда ты услышишь, как плачет Младенец,

что легко объяснить абстинентным синдромом и стрессом…

В этом Новом году тебе попросту нечего делать;

мене, текел… Но ты не имеешь ни формы, ни веса.

Новый год

Снеговик

В доме холодно – ляжешь в постель и

не желаешь расстаться с пальто.

Верно, черти заснули в котельной

или, может, играют в лото

на бессмертные души таких-то

(если правда бессмертна душа).

А в окне, под замёрзшею пихтой

лепит снеговика малышня.

Расцветают созвездия залпом.

Шкет за шкетом уходит домой.

Снеговик одинокий пузатый

остаётся вертеть головой;

видит серое здание, пихту,

птичьих лап разветвлённый пунктир –

это беглые души таких-то

вылетают из клеток квартир.

* * *

Ледяными руками декабрь обнимает дома.

Бросил Санта мешок, где падучие звякают звёзды,

в неглубоком колодце покрытого снегом двора

и подался на юг – старику надоели морозы.

С чемоданом в руке, с молодою фригидной женой

(для домашних – Снегурка, а по документам – Снежана)

он стоит на платформе, замёрзший пускай, но живой.

И, окутан метелью, к платформе состав подъезжает.

Крестит ангел рождественский прямоугольники крыш.

Над высотками Сити сверкают тарелки пришельцев.

В новогоднюю ночь ты получишь подарок, малыш -

полнолунный сестерций;

на одной стороне его бровь выгибает Нерон,

на другой – в ярких плавках, отбросив коньки или санки,

Санта-Клаус в шезлонге лениво считает ворон,

а Снегурка его на песке распласталась русалкой.

Ты монету подбросишь – орёл или решка? Орёл!

Двухголовая птица пернатыми машет руками.

Мандарин фонаря в спальню катится рыжим огнём.

Затихает твой город, заставленный снеговиками.

Новый год

Сперва из текста выпадает снег,

а вслед за ним – герой и героиня.

Всё это происходит не во сне –

они как раз о смерти говорили

в шестой главе, и на тебе – летят;

вокруг – снежинки, ангелы и галки…

И дикторша в вечерних новостях

тот самый текст читает из-под палки.

Она доходит до шестой главы.

А студия тем временем пустеет,

хотя по ней расхаживают львы,

застав киномехаников в постелях;

читай «врасплох» и сразу отвернись,

ведь ты же не выносишь вида крови…

В студийных окнах только тёмный низ

ночных небес и кадры старых хроник:

отец народов на трибуне ли,

лиловый негр, линчуемый толпою;

пришельцы на другом конце Земли,

идущие на этот за тобою.

Они спешат, их душит нервный смех,

в их сумках – новогодние подарки.

А с неба продолжает падать снег,

протагонисты, ангелы и галки.

Гиперборея

они живут не разлей вода, но коли разлил – не жаль

в их душах вечная мерзлота, и ежели ты чужак

в гиперборейской земле пустой, что ж, welcome, how do you do

ползи домой, под стрелой не стой – они