Триады - Михаил Абрамович Дынкин

подумай – говорить зачем ей

с мирно лежащим под ракитой трупом.

А ведь (по слухам) крепким был мужчиной;

жаль, в настоящем выглядишь прескверно…

Она вчера страховку получила,

на выходных отпразднует, наверно.

Являлся сыщик с папкой и улыбкой,

курил и кашлял, паутину плёл всё;

не обнаружил ни одной улики,

потом вообще куда-то перевёлся.

Звезда

…Но нравилось, когда горит звезда,

роняет свет на квантовое поле.

И птица выпадает из гнезда,

висит над электронною тропою.

Страховочные крепкие ремни

удерживают птицу на весу, и

тропа уходит в параллельный мир,

восьмёрку бесконечности рисует.

И где-то там, сто лет тому уже -

или ещё? – на скомканной постели

лежит и курит (вот и весь сюжет)

моя душа в материальном теле.

Любуется подругою, лучась.

Оттягивает страшную минуту.

Она из тела вылетит сейчас…

Но нравилось и это почему-то.

* * *

Первая была – вылитая весна;

волосы цвета солнца, а руки – вербы.

Только о ней и думал, ночами лежал без сна.

Первая была небом.

А вторая была жарким июльским днём,

яблоком наливным, виноградом пьяным.

Стоит войти, и весь охвачен огнём,

не знаешь, куда бежать, выдыхаешь ямбы.

Третья была дождём, облаком кучевым.

За руки держишь и начинаешь кашлять.

Сломанная другими, так и не починил…

Чай травяной, тарелка овсяной каши.

А четвёртая – толстый лёд, великанский град.

Даже если лежит спиной, заморозит взглядом.

Только вышел в буран из тела, смотрю – стоят

все четыре рядом.

Гурия

Елена

Елена просыпается и ждёт,

кто из героев в комнату войдёт.

Царь Спарты? Вкрадчивый троянский лучник –

женоподобный юноша Парис?

Никто не входит, кроме пары крыс.

Елена думает: «С Парисом было лучше».

Слепящий зайчик прыгает в постель.

По спальне рыщут крысы между тем,

то воздух дегустируют носами,

то по сусекам лапками скребут.

В окне же, на багровом берегу

лежат ахейцы, дом стоит на сваях

кубическою версией коня.

Поодаль – Троя в языках огня.

А в бельэтаже Олимпийцы скалятся.

Елене скучно. Кто все эти люди?

Она ласкает собственные груди,

идёт к трюмо. За нею утро тянется

хвостом воспоминаний или грёз.

Елена красит губы, чистит хвост;

рассеянно поглаживает крысу –

ту, что смышлёней (стало быть, Улисса).

В глазах зверушки полыхает SOS.

* * *

у Марины волосы до плеч

а в глазах сиреневые сполохи

вот она идёт тебе навстреч

утро грозовое держит под руку

ветром опоясана шальным -

дышит он Мариной, не надышится

облаков воздушные шары

на лучах тускнеющих колышутся

сквозь Марину дерево растёт

золотое дерево осеннее

хочется пуститься наутёк

но и в бегстве нет тебе спасения

ротозеи с дырками в груди

в небеса уносятся свинцовые

остаёшься только ты один -

лапки кверху, обе окольцованы

* * *

Хорошо на свете умирать,

уходить в небесный Эмират

с пышнотелой гурией в обнимку.

Систола, диастола… До ста

досчитав, хирург кричит: «Сестра,

мы его теряем! Дай бутылку».

Выпей, доктор. Угости сестру…

Дремлет меченосец на посту.

Гурия вращается сумбурно;

исполняет танец живота,

выпускает кольца изо рта

дыма или, может быть, Сатурна.

Дно

Под сизоватой лейкой ливня,

в его ловушке водяной,

теряет город чёткость линий

и дышит трудно, как больной.

Лоснятся струи дождевые

у пешеходов на глазах.

Возможно, мы ещё живые,

но это сложно доказать.

Ты скажешь: «Ох, сплошные тучи», -

вернёшься в тёплую кровать.

И я кивну на всякий случай -

живым положено кивать.

* * *

На улице тихо, как будто все умерли, разве

хохлатая птица кота светло-рыжего дразнит.

Кот делает стойку, в траву опускается, ждёт.

Светает тем временем. Сны вырастают большими.

Выходит сомнамбула из поливальной машины -

небесной машины, окутанной сизым дождём.

Глаза открывая, я вижу нахохленный город,

пернатую девушку с аквамариновым горлом

и рыжего парня с кошачьим лицом. И тогда

сомнамбула падает, резко становится мною

под грохот будильника за дождевою стеною,

а в омуте зеркала черти заводятся, два

лукавых отродья…

Я выспался, но не проснулся.

Дрожит на запястье незримая ниточка пульса.

Кот прыгает, только хохлатая птица уже

исчезла из виду, лишь катится с серой вершины

расплывчатый контур пустой поливальной машины

и валится на бок, и тонет в последнем дожде.

* * *

Под грохот трубы водосточной,

в наполненном ветром дворе,

сутулые призраки топчут

узоры на жёлтом ковре

из листьев, похожих на мёртвых

лимонниц. И в сумерках сна

орудуют дворников мётлы,

вздуваются, как паруса,

подростков короткие куртки.

Овчарка справляет нужду.

Бомжи собирают окурки,

швыряют их в спину дождю.

Над тополем кружится ангел,

пищит, как летучая мышь.

Гагарин плывёт в акваланге

на уровне вымокших крыш;

отталкивает ногами

ошмётки закатных лучей.

И мятый журавль-оригами

сидит у него на плече;

то клюв раскрывает бумажный,

то крыльями бьёт на ветру,

глядит на далёкие башни,

на солнца тускнеющий труп.

А в сердце потрёпанной птицы

простое желанье одно –

в колодец двора опуститься,

почувствовать лапами дно.

Экскурсия

На берегу кемарят лодки.

Купальщики вбегают в реку.

Снег одуванчиковый лёгкий

летит на детские коленки.

В зените Ра на жёлтом стуле

сидит, скучая и потея.

Последние часы июля.

Шипящий луч ползёт по телу;

пронзает зубом ядовитым

плечо тоскующей толстушки,

хлеща по пышной ягодице

хвостом с блестящей погремушкой.

Над пирсом облако повисло,

похоже на тираннозавра.

Две девушки выходят из на,

буравят синими глазами

статистов меченых – осёкся

на полуслове первокурсник,

схватился лодочник за сердце,

старик лицом в газету ткнулся…

Две девушки идут реки вдоль,

взрываясь хохотом порою.

Одна из них – зеркальный дубль

несуществующей второй. Я

смотрю на них, не отрываясь,

пока грохочет погремушка.

Снег одуванчиковый сна из

летит на рыхлую подушку.

* * *

Этот сон не такой, как другие.

Собираются все дорогие,

полукругом садятся за стол.

Друг старинный, похожий на копта,

две бабули в сиреневых кофтах,

все любовницы, жёны… Но кто

в облаках там витает напротив,

улыбается, весь в позолоте

проносящихся листьев и солнц?

Он похож на тебя отдалённо,

как похожи два парковых клёна,

даже если один невысок,

а второй – исполин настоящий.

Я не знаю, какой из вас спящий.

Друг стакан поднимает: нака-

тим? (Возможно, тебя зовут Тимом.)

И плывут города-побратимы

по реке, если это река.

Получается странное в сумме -

чувство, будто проснулся и умер,

будто ты – электрон или кварк.

И приходят с тобою проститься

люди-волны и люди-частицы,

и не могут