Триады - Михаил Абрамович Дынкин

остужает душу.

Гости-3

Байкер

Байк взлетает и небо выходит

сизым боком, заросшим травой,

и на нём, словно кот на комоде,

марсианин лежит волновой.

Он лежит в неглубокой тарелке,

размышляет о тонких мирах,

о скитаниях Белки и Стрелки

в дебрях космоса. А во дворах

птичий гам, метеоры и вспышки.

Там в скафандрах с чужого плеча

лунный мячик пинают мальчишки

или бьются на шпагах-лучах.

Байкер звёзды вдыхает, несётся,

руль сжимает, вперёд наклонясь;

пролетает над третьей от солнца,

кувыркается, падает в грязь.

Сновидец

В той комнате ружьё висит на стенке,

задумалось, куда ему пальнуть.

Плывут огни немыслимых оттенков,

от зеркала к дивану держат путь.

В углу старуха сны на спицах вяжет.

В другом углу – любовников возня.

Из коридора мат, многоэтажен,

доносится, но в коридор нельзя

тебе, дружок, баюкай лучше зайца,

корми медведя плюшевой лапшой.

Никто не знает, как ты оказался

в той комнате, то светлой и большой,

то маленькой, внутри – чернила ночи,

но в каждом варианте по ружью;

оно висит и высказаться хочет,

под ним – зеленоватый абажур

в А-версии; в Б абажур сиренев,

свет выключен, и пьяный алеут

бьёт лыжной палкой северных оленей,

выпытывая, как тебя зовут.

Олени спят, не издают ни звука.

В окне звезда от холода дрожит.

«А в самом деле, как его зовут-то?» –

бормочет бабка, спицы отложив.

В окне звезда, сугробы в коридоре.

А в пыльном кресле, бледен как мертвец,

сидит сновидец с зайцем на ладони

и вспоминает, кто он, наконец.

Девочка

читал ей Пастернака или Лорку

сейчас уже не вспомнишь, да и толку

душа засобиралась в самоволку –

восьмой десяток телу как-никак

а память, словно просека кривая

разбросанные доски от сарая

на пустыре, где ночь горчит сырая

рукою чёрной шарит в облаках

та взбалмошная девочка, та стерва

она теперь прабабушка, наверно

читал ей Элюара и Верхарна

дарил цветы, в итоге уломал

на первом курсе это было или

в десятом классе, Люда или Лиля

потом они лежали и курили

потом – непроницаемый туман

далёких солнц отравленные стрелы

влетают в окна дома престарелых

и что-то там внутри перегорело

и где-то рядом приглушённый свет

старушку опоясывает что ли

ту девочку, Олесю или Олю

напомни, в институте или в школе

они лежат и курят столько лет

Исчезновение

Верь не верь, всегда есть кто-то третий,

даже если двое как один.

Дверь откроешь – налетает ветер

и вбегает мёртвый господин.

Он садится в кожаное кресло,

говорит: «Зашёл на огонёк».

Я не знаю, что сказать конкретно;

как его спровадить за порог.

За окном крещенские морозы,

месяц август, поздняя весна.

Бегают по кругу паровозы.

Обнимают Землю небеса.

Господин сидит себе, не дышит,

предлагает тост за милых дам…

«Из меня защитник никудышный,

но тебя в обиду я не дам», -

бормочу. Глаза на миг прикроешь:

благодарна, да ведь это так,

сотрясенье воздуха всего лишь,

трагифарс, любительский спектакль.

Всё равно кривляюсь – дело чести;

ерепенюсь – сам не лыком шит…

Только вот один из нас исчезнет,

если гость откланяться решит.

* * *

Кот вернулся, лёг на одеяло.

Яблоневый снег летел за окнами.

Поднимался с серого дивана

бледный свет и в небо плёлся, охая.

Протирал очки он, щёлкал пальцами,

с каждым шагом ярче становился.

Толстый шмель гудел в цветочной пасти.

Плыли облака в кошачьей миске.

А когда твой дубль вошёл, сутулясь,

в воду зазеркальную по пояс,

ты на правый бок перевернулась,

и исчезла целиком и полностью.

Дом мой – крепость, прочие нелепости…

Никогда ты штампы не любила.

Досаждало чувство, будто это всё

не взаправду. Так оно и было.

* * *

Послушать попсу, так у них там сплошная любовь,

Багамы и танцы, весёлые брачные игры…

Захлопни калитку, к зимовке нору подготовь.

Смотри, как сквозь рощу бредут саблезубые тигры.

Им хочется мяса, почувствуй их голод, дружок.

Что толку в твоей нестреляющей ржавой двустволке?

Летает над рощей навязчивый серый снежок,

и тиграм навстречу кошмарные движутся волки.

Они разойдутся, не станут друг друга стращать,

кататься по снегу, клыки в оппонентов вонзая.

Мы курим на кухне, нам холодно даже в плащах.

И звякают льдинки в мешках у тебя под глазами.

Так хочется спать, что боюсь, мы и правда уснём.

И вот по экрану финальные тянутся титры.

Но чёрт или дачник ещё обнаружит весной

замёрзшего волка в объятьях застывшего тигра.

Прогульщик

пришла, устроила экзамен

а я забыл всё, что я знаю

позднее вспомнил, но не то:

кривая яблоня на даче

старик на озере рыбачит

завёрнут в толстое пальто

не по сезону, ну да Бог с ним;

мадам в берете кисти Босха

на балюстраду оперлась

с лица мы воду пить не будем

поскольку там такие груди

что напряжёшь и третий глаз

с кривою яблоней сливаясь

смотрю на них, не отрываясь

подросток – что с меня возьмёшь

рыбак плотвичку подсекает

грушовка ядом истекает

из-за холма выходит дождь

а что ты, милая, хотела

услышать?

это ли не тема -

на мёртвой даче ночь стоит

фонариком астральным светит

туда, где женщина в берете

«не бойся, мальчик» говорит

* * *

Дождь похож на юнца желторотого:

много шума в теченье короткого

промежутка, размашистая

угловатость какая-то, резкие

перепады. Раздвинь занавески и

убедишься – змеится струя,

в серых коконах улицы замерли;

небеса провалили экзамены -

то-то молния с них норовит

соскользнуть. А проходит минуты три -

и плывут светоносные нутрии

по сиреневым лужам. И вид

заоконный меняется сызнова.

И приходит такая по вызову,

синяки от бессонницы под

голубыми глазами навыкате;

шепчет: «Если смущаешься, выключи

свет, прогульщик, но деньги вперёд».

* * *

В ресторане шумно и дым столбом,

да какое «дым» – веселящий газ!

Но подходит женщина в голубом

пригласить гуляку на белый вальс.

Между ними разница в двадцать лет;

он – студент, а женщине к сорока,

но в глазах у женщины странный свет,

этот свет вливается в паренька,

ударяет в голову, как вино.

В животе становится горячо.

Он вздохнёт, смешается, скажет: «Но…» -

и уткнётся носом в её плечо.

Кольцо

Дядя Сэм и подпись: «Кукрыниксы».

Тополя желтеют на ходу.

И хохочет, обнажая фиксы,

в стёршемся из памяти году

гуманоид сумчатый и лысый,

обнимая девушку с веслом.

И они уходят за кулисы,

телевизор смотрят перед сном.

Там всё тот же чёрно-белый пленум,

мячики ответственных голов,

мощные колхозные