Триады - Михаил Абрамович Дынкин

его смех,

плач, шёпот его, палач невидимый.

Иосиф и его ланч с Овидием;

вечер у Клэр,

рандеву с Ягодой.

Иосиф в укусах своих химер

в Аиде врагов народа.

Внутренний демон когтями острыми

рвёт ему плечи, коленкою бьёт под дых.

Где вы, братья мои и сёстры?

– В газовых душевых.

Он проснётся с криком. И, рядом сидя,

фараон его спросит: «Сын

мой возлюбленный, что ты такое видел?»

И Иосиф ответит: «Сны».

Рим

Носит проскрипционные списки

над вокзальною площадью ветер.

Холм вздымается Капитолийский.

Школяры план сражения чертят

на скамейке. И небо над ними

нависает зелёной трясиной.

В нём закат высекают огнивом

и дожди набирают курсивом.

Мы сойдёмся на Марсовом поле,

разминёмся на вилле Боргезе.

Лихо пляшет Нерон на балконе,

вознесённом над рощей из лезвий,

над искрящимся хаосом линий,

над телами солдат на бруствере.

А с трибуны кричит Муссолини,

вдохновляемый Макиавелли…

Побледнеешь и окна закроешь.

Номер люкс, золочёная клетка.

Это мне показалось всего лишь.

Это просто фантазия, детка.

Созвездие мертвецов

Слои

В первом слое всё ещё остаётся

что-то вроде лиц на одно лицо.

Хочется забыться, не уколоться

о шипы созвездия Мертвецов.

Те садятся в землю, картошку чистят.

Эти ходят по небу на руках…

Во втором всё больше простые числа -

ни на что не делятся, кроме как.

Третий смутен, призрачен, заморочен

на изгнанье демонов перед сном.

Экзорцистам нравится, мне не очень.

А четвёртый, кажется, запасной.

Города возносятся над Коцитом,

Тибром ли, Дунаем его зови.

К жизни возвращаются мертвецы там,

рыщут нанороботы в их крови.

* * *

И вот он выбирается из тела,

невидимый летает по палате.

Мелькают спицы – это вяжет тени

старуха Парка на его кровати.

Мужик в очках (прозектор или доктор?)

откладывает папку в чёрный ящик.

И санитары ржут над анекдотом,

рассказанным в прошедшем настоящем.

Становится прохладней. Не вмещает

больничный двор всех дублей. Вечереет.

На ужин рис с котлетой обещают,

чьи ящики ещё не почернели.

Жена стоит, она пока не знает,

ждёт электричку, переводит стрелки.

Фасеточными умными глазами

глядит пришелец прямо из тарелки

в лицо сестричке (снято крупным планом),

застыв в багровой лужице от чая.

И женщина, столкнувшись с тараканом,

кричит, сама того не замечая.

* * *

Осенний лист, что старый каббалист,

откинувшийся в кресле, криворотый.

И тот, и этот слышат резкий свист

в мерцающих сосудах-сефиротах.

Возможно, это ветер-соловей.

И если ветер – северный, конечно,

отчаянных разбойничьих кровей,

летящий исключительно по встречной.

Подняться бы, но нет у старика

ни сил, ни даже времени подняться.

Обняться бы сквозь смерти и века

с листом осенним – желтолицым братцем.

Старик ему годится в праотцы.

Противоречу сам себе? Нисколько.

Они по гороскопу Близнецы -

я и составил оба гороскопа.

Да будет прочен наш триумвират

(глубокий старец, жёлтый лист и автор),

под грохот ливня в четырёх мирах

несомый судном мёртвых аргонавтов.

Мираж

Любите ли вы Брамса?

Да не люблю я Брамса, говорит,

он навевает неземную скуку.

Идёт на кухню, мрачен и небрит,

и к шкафчику протягивает руку –

извлечь из недр заначенный косяк;

садится у плиты на табуретку…

Его жена – блондинка на сносях,

а может быть, бесплодная брюнетка;

поди пойми, которая из двух.

А есть ведь и запутаннее темы:

материя первична или дух,

свобода воли, квантовая теле-

портация… Он дёргает плечом,

и гостьи или кто там (смотрим выше)

то спрашивают, мы-то здесь при чём,

то на стене потрескавшейся пишут

письмо. Герой читает: «Добралась…

Прошло успешно… Склеивает ласты…»

И слышит фортепьяно (это Брамс).

И цепенеет в волновом коллапсе.

* * *

Так уставал, что даже Смерть казалась

то девочкой с кругами под глазами,

то сонною кассиршей: «Вам чего?»

«Сам не решил, а что в ассортименте?»

«Семь новых версий жизни после смерти».

Потом происходило ничего.

Ну, то есть как? Он ездил на работу,

ходил с женою в супер по субботам,

сбегал воскресным вечером в гараж.

Они там на троих соображали,

покуда красный шар за гаражами

высвечивал очередной мираж.

Так уставал от скомканного света

в конце туннеля…

«Гражданин, вы это…

Определились с выбором-то?» – «Ну,

которая из версий покрасивше?» -

и тонет взглядом в декольте кассирши,

и тянет время, и идёт ко дну.

Призрак

Доктор трубку к груди приложил,

головой покачал: безнадёжно.

Предложил принимать рыбий жир

и гостей, если это возможно.

Пациент не вздыхал, не рыдал.

Встал со стула. Куда бы податься?

Я, бормочет, такое видал,

что давно перестал удивляться.

На холодную улицу из

поликлиники страшненькой вышел.

Заскользил неуверенно вниз,

а внизу – черепичные крыши,

лай собак, человеческий смех;

лёд искрится на речке замёрзшей,

и скрипучий сиреневый снег

прилипает к тяжёлым подошвам.

Пациент привыкает, прикинь.

Человек ко всему привыкает,

даже если отбросил коньки

и в чужие дома проникает.

Ляжет он в башмаках на постель,

рыбий жир попивая из миски.

И всю ночь принимает гостей

за вернувшихся с кладбища близких.

Сквозь тьму

Всё холодней становятся вечера

с мутными сновиденьями на борту.

Щерится в изголовье черным-черна

полночь, тупо уставившись в пустоту;

руки скрестила на ледяной груди,

в правой руке брелок, на брелке – скелет.

А в волосах её пепельных – бигуди,

словно из жизни вырвали сорок лет.

Вот и сидишь на кухне в таком году

ветхозаветном, что полноте, был ли он?

Митрич котлетой давится на ходу.

Тётя Наташа готовит себе бульон…

Музыка из мультфильма «Ну погоди!»

Чёрствая хала, не спрашивай: «Где же мак?»

А в волосах твоих пепельных – бигуди,

даром что ты не женщина вроде как.

Ночь

Спешились печали, стали табором,

развели косматые костры.

Небеса лежали звёздным табелем.

Лесостепь кустарные усы

на ветру топорщила. Гусиными

косяками воздух был прошит.

Проносился красный лист осиновый

над полями книги Берешит;

превращался в сердце или, может быть,

это сердце превратилось в лист.

Дождь, свисая с тучи растаможенной

головой сиреневою вниз,

размышлял – пролиться или ну его;

так извёлся, что валился с ног…

В лунный свет завёрнутая мумия

пожирала падалицы снов.

* * *

Я помню, как звезда падучая

входила в штопор зимним вечером,

и всё металась мышь летучая

среди деревьев обесцвеченных.

Дома светились изнутри, и в них

в прямоугольных жёлтых лужицах

то застывали люди-нутрии,

то хор теней, казалось, кружится.

Над парком собирались с мыслями

два облака –