Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

Пушкин».

Итак, Кипренский «весь погрузился в кисть, позабыв опять об аристократическом происхождении оригинала». Пушкин (аристократ по происхождению!) позирует художнику в шотландском клетчатом пледе, небрежно переброшенном через плечо. Выбор тот явно не случаен. Истинный смысл сего непривычного для русского аксессуара обнажается, если вспомнить историю Шотландии, невеликой, но гордой свободолюбивой страны.

Ведь для шотландца в прошлом имя клана, его земли, его боевой клич и его плед значили весьма много, а в клетках пледа, их цвете и рисунке закодирована родословная его обладателя. Сколь близки были Пушкину, гордившемуся деяниями своих славных предков, слова Вальтера Скотта, «последнего менестреля» Шотландии: «У каждого шотландца имеется родословная. Это есть его достояние, столь же неотъемлемое, как его гордость и его бедность».

Так что шотландский клетчатый плед, выбранный Пушкиным, не просто деталь одеяния, некий романтический штрих, прихоть, нет – это его ответ, даже вызов всесильному монарху. Незримым образом клетчатый плед трансформируется в поэтический символ вольности.

Александр Пушкин. Художник О. Кипренский. 1827 г.

Знаменитый пушкинский портрет. Самое первое о нём свидетельство – письмо Николая Муханова, на ту пору адъютанта петербургского генерал-губернатора Голенищева-Кутузова: «Пушкина я вовсе не вижу, встречаю его иногда в клубе, он здесь в кругу шумном и весёлом молодёжи, в котором я не бываю; впрочем, мы сошлись с ним хорошо, не часто видимся, но видимся дружески, без церемоний… С Пушкина списал Кипренский портрет необычайно похожий». Отправлено то послание брату Александру Муханову, также приятелю поэта, в середине июля 1827 года.

Портрет, обретший славу тотчас же, как только вышел из мастерской живописца. Его появление первого сентября того же года на выставке в Императорской Академии художеств сразу стало событием. О нём говорили в светских салонах и на петербургских улицах, обсуждали достоинства живописи, поражались живому взгляду поэта, верно схваченному выражению, восторгались. «Вот поэт Пушкин, – по самым первым впечатлениям записал в дневнике критик, профессор русской словесности Петербургского университета Александр Никитенко. – Не смотрите на подпись: видев его хоть раз живого, вы тотчас признаете его проницательные глаза и рот, которому недостаёт только беспрестанного вздрагивания: этот портрет писан Кипренским».

Хорошо знавший Пушкина Михаил Юзефович подтверждал: «Его портрет, работы Кипренского, похож безукоризненно. В одежде и во всей его наружности была заметна светская заботливость о себе…» (Шотландский плед на портрете не есть ли проявление подобной заботливости?)

Даже недруг поэта Фаддей Булгарин, в том же, 1827 году, поместил в «Северной пчеле» любопытную заметку: «По отъезде А.С. Пушкина из Петербурга, друзья сего Поэта советовали Художнику украсить картину изображением гения Поэзии. “Довольны ли вы портретом?” – спросил Художник. “Довольны!” – “И так я исполнил уже ваше желание и изобразил гения!” – промолвил Художник».

Ведь в первоначальном варианте портрета не было статуэтки Музы с лирой в руках, и лишь внимая просьбе друзей поэта, Кипренский позднее её дописал.

Общий восторг не разделял, пожалуй, лишь драматург и романист Нестор Кукольник: «Положение поэта не довольно хорошо придумано; оборот тела и глаз несвойственны Пушкину; драпировка умышленна; пушкинской простоты не видно». Впрочем, стоит ли удивляться отзыву человека, в январе 1837-го записавшего в своём дневнике: «Пушкин умер… Он был злейший мой враг».

Бесспорно, самое авторитетное мнение – отца поэта Сергея Львовича: «Лучший портрет сына моего, суть тот, который написан Кипренским и гравирован Уткиным».

Писатель Иван Гончаров, видевший Пушкина на лекции в Московском университете, вспоминал: «Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского».

И восклицание Катенина, приятеля поэта: «Твой портрет в “Северных цветах” хорош и похож: чудо!» Да и сам Пушкин не скрывал своих восторгов:

Любимец моды легкокрылой,Хоть не британец, не француз,Ты вновь создал, волшебник милый,Меня, питомца чистых Муз…

Будто и впрямь Кипренский следовал гоголевскому завету: «…Покори всё кисти, но во всём умей находить внутреннюю мысль и пуще всего старайся постигнуть высокую тайну созданья». Что ж, живописцу то удалось.

Александр Пушкин. Гравюра Уткина с портрета кисти Кипренского в «Северных цветах»

Достойно изумления – даже те, кто не был знаком с Пушкиным и никогда не видел его, узнавали поэта по уже знакомому портрету. Молодой Иван Панаев, в будущем соратник Некрасова, был несказанно удивлён, встретив в книжной лавке Сленина на Невском проспекте двух незнакомцев. Вместе с петербургским франтом, «большого роста, с весьма важными и смелыми приёмами», вошёл «другой, среднего роста, одетый без всяких претензий, даже небрежно с курчавыми белокурыми волосами, с несколько арабским профилем, толстыми выдающимися губами и необыкновенно живыми и умными глазами». И вот оно, первое впечатление от той встречи: «Когда я взглянул на последнего, сердце моё так и замерло. Я узнал в нём Пушкина, по известному портрету Кипренского». Два имени – поэта и художника – соединились в том необычном признании.

Пушкинский портрет дважды гравировал художник Николай Уткин: первый раз по заказу Дельвига для фронтисписа его альманаха «Северные цветы на 1828 год», второй раз – по просьбе самого поэта. Всего за несколько дней до дуэли Пушкин обратился к мастеру с просьбой – выгравировать на стали новый портрет, так как первая медная доска истёрлась от огромного количества оттисков. «Пушкин как будто желал, чтобы черты его подольше сохранились сталью, – вспоминал Николай Иванович, – …как будто предчувствовал, что это будет последняя дружеская услуга». Желание Пушкина гравёр исполнил уже после кончины поэта…

Ну, а впервые увидев гравюру, Евгений Баратынский писал другу: «Портрет твой в “Северных цветах” чрезвычайно похож и прекрасно гравирован».

Встречи и разлуки

Обычный льняной холст оказался прочнее металла. Не счесть, сколь много раз за века тиражировался портрет кисти Ореста Кипренского! Во всех пушкинских изданиях, в живописных альбомах и даже на уличных транспарантах! И всё же при всей своей всемирной славе это и самый загадочный пушкинский портрет, «портрет-зеркало». И как обмолвился сам поэт – «чудо зеркало».

Любопытно, что пути живописца и будущего поэта пересеклись ещё летом 1813 года в Царском Селе. Тогда Кипренский писал портрет «Несравненной Елизаветы», как он именовал императрицу Елизавету Алексеевну, а лицеист Александр Пушкин только начинал пробовать свои силы на поэтическом поприще. В одном из первых стихотворных опытов младого дарования будут и такие строчки, явленные на французском:

Вы просите у меня мой портрет,Но написанный с натуры;Мой милый, он быстро будет готов,Хотя и в миниатюре.Я молодой повеса,Еще на школьной скамье;Не глуп, говорю, не стесняясь,И без жеманного кривлянья.<..>Мой рост с ростом самых долговязыхНе может равняться;У меня свежий цвет лица, русые волосыИ кудрявая голова.<..>Сущий бес в проказах,Сущая обезьяна лицом,Много, слишком много ветрености —Да, таков Пушкин.

А ведь юный поэт, по сути, впервые набросал свой словесный портрет, и столь образный! Графических же портретов, порою удивительнейших, со временем немало возникнет на страницах его черновых рукописей. Кудрявый лицеист мог видеться с Кипренским в Царском Селе, где художник часто бывал