Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

брошен на чердак, как это обыкновенно случается с портретами покойных предков, дурно написанными». Что ж, надежды гениального живописца оправдались. Портрет поэта, «чудо зеркало», сохранён его достойными наследниками – сыном Александром и внуком Григорием.

Базилика Святого Андрея, Сант-Андреа-делле Фратте, в центре Рима, где покоится Кипренский

«Не придумал ли и теперь какой-нибудь дедушка оставить своему внуку подарок, заключив его в рамку фамильного портрета?» – недоумевал «полный романического бреда» гоголевский герой, нежданно обретя золотые червонцы. Но и портрет русского гения кисти Кипренского не есть ли бесценное достояние России?! Обрамлённый искусной рамой подарок всем нам.

Как легко ныне прийти на свидание с Пушкиным – стоит лишь побывать в Третьяковке! Живой Пушкин, со светло-задумчивым взглядом, устремлённым в вечность, и с небрежно перекинутым через плечо клетчатым шотландским пледом.

Да и в Петербурге, в пушкинской квартире-музее, знаменитый портрет занял на стене гостиной былое своё место. Старинная копия (в левом нижнем углу лишь монограмма художника: «Е.В.») с собственной историей, что буквально роднит её с шедевром Кипренского, – ведь заказана она была в горестном тридцать седьмом для единственной и обожаемой поэтом сестры Ольги.

«Царскосельский лебедь»

Когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя.

Жуковский – Пушкину

«Побеждённый» Жуковский

Василий Жуковский, сколь много имя его значило в судьбе поэта!

Даже страшно представить, как могла бы она круто измениться, и не в лучшую сторону, не будь его, «доброго гения-хранителя» Пушкина. И взирал Василий Андреевич со своего портрета долгие годы на любимого «ученика», радуясь сердцем фантастическому его успеху. Сколь же нужно иметь доброты, ума, любви, чтобы так приветствовать гений младшего собрата: «Победителю-ученику от побеждённого учителя в тот высокоторжественный день, в который он окончил свою поэму “Руслан и Людмила”. 1820, марта 26, Великая пятница».

Благодаря дарственной надписи не затерялся в истории тот поистине великий день, когда подарок Жуковского – его литографированный портрет – вручён был двадцатилетнему поэту. А ведь то признание не могло не окрылить Пушкина, к чему всегда призывал его старший друг: «Ты создан попасть в боги – вперёд. Крылья у души есть! вышины она не побоится, там настоящий её элемент! дай свободу этим крыльям, и небо твоё. Вот моя вера. Когда подумаю, какое можешь состряпать для себя будущее, то сердце разогреется надеждою за тебя».

Василий Жуковский. Портрет, подаренный Пушкину. Литография Е. Эстеррейха. 1810-е гг.

Создатель знаменитой литографии – художник Емельян (Отто) Иванович Эстеррейх, обрусевший немец. Воспитанник Академии художеств, архитектор по образованию, он блестяще владел карандашом, кистью и резцом гравёра, но более всего преуспел в написании камерных портретов. Взлёт мастерства художника пришёлся на 1820–1830-е годы. По его исполненным тончайшего психологизма рисункам гравированы лики славных русских литераторов: Ивана Крылова, Александра Грибоедова, Ивана Дмитриева и нашего героя – Василия Жуковского. Знаковым в той галерее образов признан портрет поэта-романтика, гравированный Эстеррейхом по его же собственному рисунку.

«Побеждённый» Жуковский на портрете – отнюдь не строгий учитель-наставник, он сам ещё молод, полон созидательных сил. И чуть распахнутый, подобно его душе, чёрный сюртук, и вьющиеся непослушные пряди волос, и небрежно повязанный белоснежный галстук, – всё в обличье Жуковского выдаёт поэта-романтика. Но более всего замечательны его живые, словно говорящие, тёмные глаза, пристально взирающие с литографии.

Этот проницательный, умный и добрый одновременно взгляд друга сопровождал Пушкина без малого семнадцать лет, – Александр Сергеевич не расставался с портретом вплоть до самого своего последнего дня…

А знакомство двух поэтов ещё более давнее и восходит к лицейской юности Пушкина. Нужно самому быть гением, чтобы прозреть в «школяре» будущего Гения! Вот те строки, что в сентябре 1815-го Василий Андреевич адресовал князю Вяземскому: «Я сделал ещё приятное знакомство! С нашим молодым чудотворцем Пушкиным. Я был у него на минуту в Сарском (sik!) селе. Милое живое творение!.. Это надежда нашей словесности… Нам всем надобно соединиться, чтобы помочь вырасти этому будущему гиганту, который всех нас перерастёт. Ему надобно непременно учиться и учиться не так, как мы учились!.. Он написал ко мне послание, которое отдано мне из рук в руки, – прекрасное! Это лучшее его произведение! Но и во всех других виден талант необыкновенный! Его душе нужна пища! Он теперь бродит около чужих идей и картин! Но когда запасётся собственными – увидишь, что из него выйдет!..»

Не одному лишь Вяземскому довелось видеть, сколь скоро мужал русский гений… Сбылось пророчество!

Благослови, поэт!.. В тиши парнасской сениЯ с трепетом склонил пред музами колени:Опасною тропой с надеждой полетел,Мне жребий вынул Феб, и лира мой удел.Страшусь, неопытный, бесславного паденья…

Но и юный Пушкин постиг высокую душу старшего друга, воздав ему должное, одной лишь строчкой сумел прозреть всю поэтическую сущность Жуковского:

И ты, природою на песни обреченный!

На баллады, песни и на долгую-долгую дружбу.

«Сочетанье двух душ»

Как и когда преподнёс Жуковский свой портрет молодому собрату, поведал Павел Анненков: «Батюшков проездом в Неаполь… находился в Петербурге и слышал первые песни “Руслана и Людмилы” на вечерах у Жуковского, где они обыкновенно прочитывались. Известно, что после чтения последней из них Жуковский подарил автору свой портрет…»

Отныне лик друга сопровождал Пушкина повсюду. Так, ровно через семь лет, портрет Жуковского довелось видеть историку и писателю Михаилу Погодину. Тогда Пушкин жил в Москве у приятеля Сергея Соболевского, а подаренная ему литография висела на стене комнаты «над письменным столом во флигеле, что по переулку дома г-жи Лобковой на Собачьей площадке…»

Давнее признание поэта-романтика, начертанное на портрете, запало в сердце Пушкина. Спустя годы, теперь уже он, вступая в спор с Жуковским и опровергая лестную для его самолюбия надпись, пишет опять-таки князю Вяземскому: «Я не следствие, а точно ученик его, и только тем и беру, что не смею сунуться на дорогу его, а бреду просёлочной. Никто не имел и не будет иметь слога, равного в могуществе и разнообразии слогу его».

Нет, не завелась меж друзьями коварнейшая змея-зависть, не разрушила своим смертоносным ядом их духовного родства! Не о том ли и пушкинский Фауст?

А слава… луч ее случайныйНеуловим. Мирская честьБессмысленна, как сон… Но естьПрямое благо: сочетаньеДвух душ…

Поэтический союз Пушкина и Жуковского, не омрачённый соперничеством, подлинный образец дружбы. Вспомним, много ранее кудрявый лицеист вопрошал того, кого почитал он своим учителем:

Не ты ль мне руку дал в завет любви священный?Могу ль забыть я час, когда перед тобойБезмолвный я стоял, и молнийной струейДуша к возвышенной душе твоей летелаИ, тайно съединясь, в восторгах пламенела…

И тайное то родство душ не под силу разлучить даже всесильной смерти.

Турецкая ветвь

Василий Жуковский, великий романтик, имел и романтическую родословную. История его появления на свет неотделима от войн с Турцией, что беспрестанно вспыхивали в России восемнадцатого века. Так секунд-майор Афанасий