Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

и работал. Во всяком случае, до отъезда живописца в Италию.

«Своего портрета у меня нет – да на кой чёрт иметь его», – несколько раздражённо отвечал Пушкин одному из друзей в мае 1823-го. И по некоему стечению обстоятельств в том же году, в декабре, им впервые будет упомянуто имя живописца. В письме к Александру Тургеневу: «Вы помните Кипренского, который из поэтического Рима напечатал вам в “Сыне Отечества” поклон и своё почтение. Я обнимаю вас из прозаической Одессы…»

Тогда же, в декабре 1823-го, в Одессе завершена вторая глава «Евгения Онегина», где промелькнут эти полные иронии, задорные и столь провидческие строки!

Быть может (лестная надежда!),Укажет будущий невеждаНа мой прославленный портретИ молвит: то-то был поэт!

Вот ведь, «будущий невежда» укажет на будущий (!) славный портрет. Настоящего-то портрета, за исключением гравюры Егора Гейтмана, что явилась читателям на фронтисписе «Кавказского пленника» и где Пушкин представлен задумчивым лицеистом, поэт в те годы не имел. До встречи двух гениев оставалось чуть более трёх лет.

Автопортрет Кипренского. 1828 г.

…Кипренский собирался взять только что написанный им пушкинский портрет в заграничное турне, где мыслил достойно представить своё искусство в европейских столицах. Правда, задуманная художником грандиозная передвижная выставка не состоялась. Но и пушкинское посвящение, так уж случилось, не довелось прочесть художнику. Набросаны строки были карандашом, и при жизни поэта не печатались. А значит, поэтическое послание не дошло до адресата. Жаль.

Себя как в зеркале я вижу,Но это зеркало мне льстит.Оно гласит, что не унижуПристрастья важных Аонид.Так Риму, Дрездену, ПарижуИзвестен впредь мой будет вид.

А пока портретом, где кисть Кипренского запечатлела на полотне живые черты Пушкина, любовался лишь Дельвиг. Да приятели, что гостили в его петербургском доме на Загородном проспекте.

Пути поэта и знаменитого портретиста вновь разошлись, и уж навсегда. Кипренский покинул Россию в июне 1828-го, ровно через год после создания живописного шедевра, вновь отправившись в любимую Италию. Будто бы судьба готовила ему все немыслимые испытания лишь ради того, чтобы в один из дней оказаться во дворце Шереметевых на Фонтанке, иметь счастье встретить там Пушкина, говорить с ним. И, будучи вдохновлённым русским гением, перенести его романтический лик на холст.

Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке (Анна-Мария Фалькуччи, в будущем жена живописца). Художник О. Кипренский. 1819 г.

…В Неаполе и Риме Кипренский работал усердно и плодотворно. К тому времени подросла и сиротка Мариучча, запечатлённая некогда на полотне «Девочка прекрасного лица в венке маковом с гвоздикой в руке», – из милого дитя обратившись очаровательной барышней Анной-Марией Фалькуччи. Ради неё Кипренский принял католичество, никакие жертвы его не страшили, лишь бы именоваться мужем той, которую давно и страстно любил! Супружество было до обидного кратким: всего лишь через три месяца после венчания, в октябре 1836-го, Кипренский почил в Риме, «вечном городе».

Под миртами Италии прекраснойОн тихо спит, и дружеский резецНе начертал над русскою могилойСлов несколько на языке родном…

И хоть строки эти обращены к рано покинувшему мир лицейскому товарищу Пушкина, звучат они эпитафией великому художнику…

Прихожане римской церкви Сант-Андреа-делле-Фратте молитвенно склоняли головы пред белой мраморной стелой с надписью на латыни: «В честь и в память Ореста Кипренского, самого знаменитого среди русских художников, профессора Императорской Петербургской академии художеств и члена Неаполитанской академии, поставили на свои средства русские художники, архитекторы и скульпторы, сколько их было в Риме, оплакивая безвременно угасший светоч своего народа и столь добродетельную душу». Да, не на «языке родном» те трогательные слова…

И век мне не видать тебя, великий Рим, —Последнею мольбой смягчая рок ужасный,Приближьте хоть мой гроб к Италии прекрасной!

Ещё в глубокой древности поэт Альбий Тибулл впервые нарёк Рим городом вечным – Roma Aeterna. Последний земной приют русского художника, навечно сроднивший его с прекрасной Италией.

Хранители

В Москву, где обосновался после свадьбы Пушкин, долетела горестная весть – умер Дельвиг… Хранительницей наследия друга стала вдова-баронесса Софья Михайловна.

«Что Баронесса? – вопрошает поэт приятеля Петра Плетнёва, – …Спроси у неё каковы её дела?.. Не продаст ли она мне мой портрет?»

«Уговорил я Баронессу продать тебе портрет твой, – отвечает из Петербурга Плетнёв. – Высылать его в Москву незачем. Оставлю до приезда твоего у себя. Деньги за него (тысячу рублей) отдам…»

Пётр Плетнёв расплатился за портрет частью гонорара, назначенного Пушкину за только что увидевшую свет трагедию «Борис Годунов». К слову, дочь Софьи Дельвиг, баронесса Елизавета Антоновна, чьё рождение некогда приветствовал поэт, позже уверяла, будто матушка подарила портрет Пушкину. Но письма – вещь упрямая…

Портрет висел в петербургской квартире Пушкина, в доме на набережной Мойки. И стал безмолвным свидетелем последних горьких дней жизни поэта. Была в том некая странность – Пушкин с портрета, безучастный к страданиям своего живого двойника, скрестив на груди руки, в поэтической отрешённости созерцал что-то, ведомое лишь ему одному. С надеждой и тоской невольно обращала к нему свои взоры и несчастная Натали, проводившая страшные дни и ночи в гостиной, у дверей в кабинет, где умирал её муж…

И когда душа Пушкина отлетела в мир иной, портрет перешёл к вдове поэта. Наталия Николаевна бережно хранила бесценный лик мужа почти двадцать семь лет, вплоть до своей кончины. И сколько было пролито её слез пред ним, сколько слов любви и раскаяния произнесено, знает, верно, лишь Господь…

В ноябре 1863-го не стало и Наталии Николаевны, и портрет поэта перешёл по наследству к его старшему сыну. Боевой генерал Александр Александрович Пушкин, с честью оправдавший свою фамилию в ратных походах, стал хранителем всех семейных бумаг, рукописей и дневников отца.

В достопамятном 1880 году, когда в Москве на Страстном бульваре вознёсся памятник поэту, Александр Александрович передал фамильный архив Румянцевскому музею. А вот с любимым портретом отца расстаться при жизни так и не решился. Спустя два года после смерти старого генерала, что совпала с началом Первой мировой, его сын, полковник Григорий Пушкин, продал портрет поэта кисти Кипренского Третьяковской галерее.

Не столь давно, в наше время, Григорий Григорьевич Пушкин, удивительно похожий на великого прадеда, посмеиваясь, говорил мне, что, мол, поторопился отец расстаться с фамильной реликвией. Что ж тут лукавить, несладко жилось правнуку поэта, герою-фронтовику, в лихие девяностые…

Хоть и сетовал Григорий Григорьевич, что принял отец поспешное решение, но сознавал, что оно было единственно верным – ведь шла Первая мировая. А впереди Россию ждали новые войны, революции и потрясения. И вряд ли бы драгоценный холст, сберегший живой образ поэта, его великого прадеда, уцелел в кровавом водовороте тех дней.

…В далёком 1828-м Орест Кипренский делился своими раздумьями с приятелем: «Я пишу, писал и написал много портретов грудных, по колени и в рост. Надеюсь, что из всех оных портретов ни один не будет