Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина

Иванович Бунин, тульский и калужский помещик, получил необычный «презент» от знакомца-майора Карла Муфеля (героя Русско-турецкой войны, в будущем генерал-майора), – двух юных пленниц-сестёр: турчанок Сальху и Фатьму. Отец их пал летом 1770-го при осаде русскими турецкой крепости Бендеры, почитавшейся одной из мощных в Османской империи.

Младшей Фатьме отмерен был краткий срок, девочка скончалась через год жизни в России, когда ей минуло всего одиннадцать. А вот у старшей, шестнадцатилетней Сальхи, судьба сложилась иначе: в крещении получив православное имя, именовалась Елизаветой Турчаниновой. Повзрослев, стала (как нередко то случалось) то ли любовницей, то ли наложницей своего благодетеля. Нянчила поначалу младших дочерей Бунина и его законной супруги, а потом и сама произвела на свет трёх малюток, умерших в младенчестве, и, наконец-таки (29 января 1763-го) – долгожданного для главы странного семейства сына Василия. Правда, «деревенские гаремы» русских бар во времена оные были не в диковинку…

Крестили младенца в усадебной церкви сельца Мишенское Белёвского уезда Тульской губернии, а восприемником при крещении записали Андрея Жуковского, киевского помещика, разорившегося и жившего из милости у Буниных. По просьбе настоящего отца именно он, Андрей Григорьевич Жуковский, усыновил незаконнорожденного, дав мальчику собственную фамилию в придачу с отчеством. Знать бы ему, как будет прославлена она в грядущем!

Так юный Василий оказался сыном… двух отцов: родного и приёмного. Детство его нельзя назвать тяжёлым, но всё же в те золотые годы, когда закладывается характер, многое из того, что привычно было его единокровным сёстрам, для Василия оставалось недоступным. «Его не отделяли от других детей, окружали теми же попечениями и лаской, он был как свой, но чувствовал, что не свой; он жаждал родственных симпатий, семьи, любви, дружбы, и не находил», – полагал Алексей Веселовский, известный историк и генеалог. Лишь единокровную сестру Варвару Афанасьевну, приютившую его после кончины отца, Жуковский называл «хранителем своего детства».

Промчались годы учёбы в Тульском пансионе, в народном училище. Со смышлёным мальчиком занимались и приглашённые на дом учителя, да и сам приёмный отец учил Василия немецкому, так как к тому времени родного отца уже не было на белом свете. Впереди – маяком знаний и нравственного совершенствования сиял Московский университетский пансион. По выпуску из него в июне 1800-го Василий Жуковский удостоился именной серебряной медали, а имя воспитанника украсило мраморную доску при входе в славный пансион.

Наставник августейших

А далее началась взрослая жизнь – вначале в Москве, затем в Санкт-Петербурге. Там, в Северной Пальмире, наследник тульского барина и пленной турчанки достиг небывалых высот. Он – автор популярнейших баллад, элегий, романсов, переводчик немецких гениев, литературный критик. И ещё – творец гимна Российской империи «Боже, Царя храни!».

Император Николай I и цесаревич Александр Николаевич, воспитанник Жуковского, перед картиной. Художник Б. Чориков. Ок. 1830 г.

Деятельный участник общества «Арзамас» (оттого и Пушкина шутливо величает по его арзамасскому прозвищу: «Сверчок моего сердца»), действительный член Академии Российской (созданной в Петербурге ещё Екатериной Великой, средоточия сил по изучению русского языка и словесности). Один из умнейших людей своего времени.

Жуковскому выпала особая миссия – обучить русскому прирождённую немку Александру Фёдоровну, в те годы – великую княгиню. И вот как она, уже российская императрица, с благодушием отзывалась о своём учителе: «Я принялась серьёзно за уроки русского языка; в учителя мне был дан Василий Андреевич Жуковский, в то время уже известный поэт, но человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Вместо того, чтобы корпеть над изучением грамматики, какое-нибудь отдельное слово рождало идею, идея заставляла искать поэму, а поэма служила предметом для беседы; таким образом проходили уроки».

Всё же те уроки поэта-мудреца вкупе со страстным желанием августейшей ученицы постичь тонкости русской речи принесли в будущем благие плоды.

Жуковский удостоен высочайшего доверия – быть наставником цесаревича Александра Николаевича, наследника престола, рождение коего приветствовал стихами:

Да на чреде высокой не забудетСвятейшего из званий: человек…

Сумел внушить своему августейшему ученику помимо обычных добродетелей любовь к Пушкину, что в дальнейшем будет столь много значить для детей и внуков поэта.

…На знаменитых субботах у Жуковского, в его апартаментах в Зимнем дворце, собирался весь цвет мыслящего Петербурга – писатели, философы, поэты, политики, бывал там и Александр Сергеевич.

Ну а сколько раз выручал Жуковский своего друга от царских немилостей, а, порой от венценосного гнева, и не счесть! Пушкин верил его слову, дорожил советами.

«Мысль всё остановить»

Тревожный ноябрь 1836-го. Поэт бросает вызов кавалергарду Жоржу Дантесу. Василий Жуковский избирает «челночную дипломатию», дабы уладить сей конфликт. От флигеля Зимнего дворца, от фрейлины Екатерины Загряжской карета мчит его к дому голландского посланника Геккерна, где последний объявляет Жуковскому, что сын его Жорж давно пылает любовью к мадемуазель Катрин Гончаровой. И как только Пушкин отзовёт свой вызов, влюблённый Жорж немедленно предложит руку и сердце своей избраннице. Глубоко удивлённый Василий Андреевич записывает в дневнике: «Незнание совершенное прежде бывшего. Открытия Геккерна. О любви сына к Катерине… Открытие о родстве; о предполагаемой свадьбе. – Моё слово. – Мысль всё остановить».

В тот же день карета Жуковского несётся к дому на набережной Мойки. Василий Андреевич приносит Пушкину нежданную новость, став свидетелем вспышки ярости своего друга, – тот в гневе от явной подлости посланника. «Его бешенство» – запишет верный Василий Андреевич.

Вечером того же субботнего дня Жуковский – в гостях у Виельгорских. Оттуда Пушкину летит записка, где Василий Андреевич заклинает поэта остановить смертельный поединок: «Но ради Бога, одумайся! Дай мне счастье избавить тебя от безумного злодейства, а жену твою от совершенного посрамления».

Следующим днём, в воскресенье, Жуковский вновь у Екатерины Ивановны Загряжской. В покоях кавалерственной дамы он встречается с бароном-посланником, который заверяет его о твёрдости намерений сына Жоржа жениться на мадемуазель Гончаровой. И вновь Василий Андреевич приказывает кучеру ехать по знакомому адресу – в дом на Мойке. Лаконична дневниковая запись: «Геккерн у Загряжской. Я у Пушкина. Большое спокойствие». На сей раз гнев и раздражение Пушкина сменились усталостью…

Василий Андреевич Жуковский. Акварельный портрет

Если Василию Андреевичу осенью 1836-го благодаря такту и дипломатии удалось предотвратить назревавший поединок, то в январе будущего года отвратить кровавый исход дуэли не смог…

В скорбные январские дни великий князь Александр Николаевич, воспитанник Жуковского, приезжал в дом на Мойке осведомиться, есть ли надежда на спасение поэта. И Пушкин, в предсмертных своих страданиях, не забыл о цесаревиче. «…Скажи Государю, что я желаю ему долгого, долгого царствования, что я желаю ему счастия в сыне», – просит он Жуковского.

Через него, верного посредника, Николай I передаст своё послание Пушкину, заверяя, что не оставит своим попечением его детей. Быть может, те царские слова явились великим утешением для прощавшегося с жизнью поэта. Да и сам Жуковский в