Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

эти ненужные никому жертвы, особенно, если Эва уперлась сидеть со мной до победного. Я могу ещё ехать и ехать, но если не остановлюсь, Эва уснет в кресле и толком не отдохнёт.

– Где-то минут сорок, – озвучиваю приблизительное время до первой заправки, рядом с которой на карте отмечена широкая полоса со значком парковки. – Потерпи немножко. Эва?

– Ага.

Она кивает, зевая, трет глаза.

«Да к черту все!»

Нога вдавливает педаль газа в пол, я обгоняю фуру, перестроившись в соседний ряд, а дальше гоню, пытаясь разболтать засыпающую Эвридику. И хочется отругать ее за ненужную упертость, и в это же время наплевать на все запреты и остановиться прямо сейчас.

– Эва, ещё немножко. Смотри какое солнце.

– Ага…

Двадцать километров, пятнадцать, десять, пять… Я заранее перестраиваюсь в правую полосу.

Четыре, три, два, один. Свернуть, проехать в дальний край площадки, поставить машину на ручник и заглушить двигатель.

– Эва, мы приехали. Эва, давай залезем в кроватку. Аккуратнее. Ещё ступенька. Умница.

Я смотрю на юбку с блузкой, не зная как лучше с ними поступить. Здравый смысл твердит, что их лучше и обязательно стоит снять, чтобы тело отдохнуло полноценно. Только, потянувшись к пуговицам, руки стопорит непонятное ощущение неправильности. Скольких я раздевал? Сколько раздевалось самостоятельно? Я не помню. Не придавал значения и не смогу назвать даже приблизительную цифру. А сейчас несколько пуговок и молния стопорят. Раздену, не спросив, – смешаю Эву с теми, чьи лица не запоминал и не рассматривал.

– Эва… Эва… Эвочка… Давай я тебе помогу?

– Угу, – сонное, уже спящее, но все же согласие.

И я осторожно расстегиваю пуговицы, стискиваю зубы от звука вжикнувшей молнии. Я уговариваю себя не смотреть на холмики грудей, спрятавшихся под лифчиком. Силюсь, но не могу оторвать взгляда от плоского живота, впадинки пупка и белых трусиков. Идеальная настолько, что даже от себя самого приходится прятать такое сокровище под одеялом.

– Спокойной ночи, Эва.

Шепчу и, не удержавшись, целую в висок. Складываю юбку и блузку, думая куда их лучше положить, чтобы, проснувшись, Эва могла одеться, не вылезая из-под одеяла. Под рукой, как назло, нет ни одного кармашка или ящика и мне приходится залезть на кровать к дальнему углу. А повернув голову, чтобы, сползая, не промахнуться мимо лестницы, натыкаюсь хоть и на непроснувшийся, но тревожный взгляд.

– Спи, Эва.

– А ты?

– Я лягу внизу.

– Там негде.

– Не переживай, я подремлю в кресле.

Говорю то, что действительно собрался сделать, и не тороплюсь это делать. По уму, стоит спуститься, откинуть назад спинку кресла и, зашторив окна, поспать. Только тяну, не понимая зачем Эвридика сдвинулась ближе к стенке и посмотрела на вторую подушку, если я сейчас спущусь и не буду мешать.

– Там… там неудобно, – еле слышный шепот и вновь быстрый взгляд на подушку. – Тут… больше места. И мне не так страшно.

«Ей страшно! Слышишь!? Ей страшно!»

Полоснувшая по нервам мысль, и в ответ на нее тут же взрыкивает дремавший внутри Питбуль. Он крысится, оскаливая свои отточенные зубы. Наклоняет ниже голову, утробно рыча предупреждение, что лучше даже не пробовать пугать, если дорога жизнь и хочется прожить ее подольше. Я вцеплюсь в глотку любому, кто рискнёт приблизиться и протянуть руку…

– Хорошо.

Киваю. Сдвигаю шторки, чтобы раздеться и лечь на другой половине постели, как и Эва, сдвинувшись к самой стене.

– Спокойной ночи, Назар.

– Спокойной ночи, Эва.

Шепчу в ответ, а сам не закрываю глаза. Я не смогу уснуть, даже если услышу, как успокоилось дыхание Эвридики. И оно не становится размереннее или тише. Эва не спит, не может уснуть. Крутится, будто никак не может прилежаться или найти себе места. То сдвигается ко мне, то буквально вжимается в стену, чтобы через несколько мгновений снова сдвинуться обратно. А мне рвет голову от того, что ей страшно. Настолько, что, дождавшись очередного движения ко мне, поворачиваюсь на бок, обнимаю ее поверх одеяла и прижимаю к себе.

– Спи. Ничего не бойся.

Негромкое шуршание – кивнула.

Тихий выдох и робкое ерзанье.

Прижимаю спиной к своей груди плотнее.

Снова выдох, уже спокойнее, хотя сердечко все ещё колотится и не торопится замедляться.

Удар, удар, удар… удар… удар…

45. Эва

Если и могло существовать место, где счастье ощущалось в каждой секунде, то оно было здесь. И не важно, что я не могла сказать где именно мы сейчас находимся, стоим или едем – мне не было разницы. Даже если бы сказали встать и выглянуть в окно, не смогла. Место, где счастье ощущалось в каждой мгновении не имело ни координат, ни табличек с названием. Оно просто было. Существовало без карт и отметок в навигаторе – да и вряд ли хоть где-то можно вбить запрос «счастье», проехать сколько-то часов на машине или поезде и оказаться здесь и сейчас. Вот тут, под одеялом. В плену сильных рук. Прижавшись грудью к Назару и примостив голову у него на плече.

Еще не раскрыв глаза, не проснувшись полностью, я почувствовала, что здесь и сейчас счастье не просто вокруг, оно уже внутри меня. Пропитало, наполнило собой тело. Согрело его и успокоило решившее испугаться сердце. И ведь ему было чего испугаться: смелости моей ладони, нашедшей сквозь сон место над размеренно бьющимся сердцем, щекочущего ощущения на кончике носа, уткнувшегося в шею Назара, ноги лежащей поверх его бедер. Испугаться пугающего своей запредельностью ощущения того самого счастья, вдохнув первый глоток которого можно только закрыть глаза и дать нежным волнам нести тебя дальше. Куда? Не важно. Если рядом с ним, не важно.

Я лежала, не открывая глаз. Купалась в этом счастье, растворяясь в нем без остатка. Дышала им, чувствуя, как мерно оно бьется в мою ладонь и щекочет ноздри пьянящим отголоском выветрившегося кориандра. За ним, словно за тончайшей вуалью, спрятался другой, до боли желанный запах. И если от него, приглушенного, на затылке уже высыпали мурашки, а по телу неторопливо расплескивалась знакомая истома, то становилось страшно даже представлять, что произойдет, если вдохну его настоящий. Одновременно страшно и до одури будоражаще. И я чувствовала, что если не решусь сейчас и протяну еще немного, то станет поздно. Назар проснется, и дальше моя смелость просто испарится. Хватило бы мне ее сейчас, когда Назар спит? Наверное, да. Вот только с каждым новым ударом сердца, мне становилось все сложнее. Истома не уговаривала попробовать. Нет. Она нашептывала что-то такое от чего низ живота то скручивало, то опаляло, а тело в ответ начинало вынывать, вымаливая крохотный глоточек такого близкого, безумно желанного и совсем не запретного. И я, видимо сойдя с ума от внутренней борьбы с собой и своими желаниями и страхами, даже не поняла когда потерлась носом о шею Назара. Все произошло как-то само. На выдохе стерла с нее остатки вуали. Согрела своим дыханием кожу. Выпустила тот запах. Вдохнула. И едва не задохнулась от того, как полыхнул низ живота. Я будто дышала не легкими, а всем телом, каждой его клеточкой. А они начинали зудеть, гореть и вибрировать, сводя меня с ума и лишая рассудка.

Гудящая в венах истома уже не шептала. Получив свое, она заорала во всю глотку, требуя больше. И я хотела этого больше. С каждой секундой, с каждым вдохом понимала, что хочу все то, что мне снилось. Хочу засыпать и просыпаться, вдыхая самый лучший запах на земле, чувствуя тяжесть обнимающей меня руки и покалывание в губах. Я осмелела настолько, что решила поцеловать Назара первой. Да, не так, как хотелось бы, но на большее мне уже не хватило смелости.

Ударившая в губы вена. Следом грохнувший в ладонь удар сердца. И я стараюсь не дышать, чтобы Назар не догадался, что он проснулся не первым. Вот только сердечко молотится внутри, отстукивая пугливое: «Хоть бы не догадался… Лишь бы не догадался…»

Там, где Саша не стеснялась своих желаний и целовала Мишу так, как хотела, и когда хотела, я боялась, что мне не хватит смелости не то что сделать первый шаг, а просто намекнуть.