Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

Несколько минут мы молчали, смотря на волны. Слушали их плеск, и оба не решались разрушить странную неловкость между нами. Я не знал о чем думает Эва. Пытался догадаться, считать, что стало причиной ее мыслей, но кожей чувствовал, что произнесённое мной слово, любой вопрос или малейший звук станут помехой. Испортят выстраивающуюся хрупкую цепочку, которая сейчас важна ей как никогда. И все, чем я мог помочь, – просто помолчать, сидя рядом. Не уйти, оставив одну, а побыть рядом. Своим присутствием, этой тишиной между нами я мог сделать больше, чем чем-либо другим. И скажи Эва сейчас, что ей мешает шум моря, я бы перевернул весь мир, но нашел способ его выключить. Хоть на секунду, хоть на час, хоть на год. Заплатил бы любую цену за то время, которое ей потребуется побыть в тишине. А Эва все кусала губы и замерла, коснувшись моей ладони своей. Секунда – вопрос. И мой ответ, расставляющий все по местам. Я осторожно переплетаю наши пальцы, не поворачивая головы. Сжимаю их, замечая краем глаза, как расцветает робкая улыбка на губах.

47

POV. Эва

Пальцы, ладонь, запястье… Ласковое обещание, больше похожее на мучительную пытку нежностью. Каждое прикосновение – невесомое и скользящее, – обжигает мою кожу огнем, будоражит сошедшие с ума мысли и заставляет сердце срываться вскачь. Опалив одно место, Назар не торопится снова прикоснуться или подняться выше. Его палец, выдержав паузу, смещается на миллиметр, находит заполошно пульсирующую венку на запястье и замирает на ней. То ли прислушиваясь к моему безумию, то ли пытаясь его успокоить. А я едва могу дышать. Пьяная от этих ласк больше, чем от выпитого вина. Ошалевшая от своей смелости первой коснуться Назара и того, что он не выпустил мою ладонь, когда к столу вернулись Саша и Миша. Одурманенная тем, что после второго бокала он первый раз провел по моим пальцам своими и мое тело в ответ вспыхнуло.

Все было так, как мне снилось: мой шаг навстречу, следом его шаг, а потом прикосновение. Будто притянутый произнесенным заклинанием, мой сон ворвался в реальность, заменив пятно света на пылающий костер, а шаги на прикосновения. Я сделала первый, и Назар ответил. Обратной дороги уже не было. Все как в том сне. Правда там я не боялась представить себе, что со мной произойдет, если Назар прикоснется к моей ноге так же, как к ладони. Не боялась того безумия, которое со мной происходило после совсем невинных касаний. Но как и во сне хотела большего. И ещё поцелуй. Губы зудели, пронзенные тысячью иголочек, от одного взгляда на губы Назара, а после того, как встретились наши глаза, я уже не смогла отвести свои. В глазах Назара переливалось карамельными сполохами то самое пламя, что сейчас бушевало внутри меня. И увидев его, отраженное словно в зеркале, почувствовав ровно такой же жар, мое сердце запнулось и после лёгкого ласкающего поглаживания выдохнуло.

«Нет, не страшно. Все так и должно быть. Между нами может быть только так.»

Увидела свою же отраженную мысль, едва заметно кивнула ей и на выдохе провела подушечкой пальца над костяшкой Назара. И если он, касаясь меня, чувствовал ровно то же, что испытала я… Гулкий удар в груди, после которого пальцы сами тянутся прикоснуться снова. Буквально на секунду – большее остановит сердце, разорвет его на клочки от безумной эйфории. Продышаться, не видя ничего кроме бушующего огня, и снова прикоснуться.

«Только так и должно быть! Только так!»

– Мишунечка… Пошли-ка спать. Ты у меня сегодня так устал.

Где-то на фоне.

Слова, сгорающие раньше, чем мы их услышим и поймем.

POV Назар.

В какой-то момент времени до меня доходит, что мы остались одни. Нет ни Глока, ни Сладковой, и куда они ушли совсем не важно. Здесь и сейчас есть мы – я, Эва, костер и море. Наш маленький и уютный мирок. В нескольких шагах ласкают песок и выброшенные на берег ракушки неторопливые волны. Они шелестят что-то своё баюкающе-нежное, обтекают, обтачивают острые углы редких камушков, сглаживая их, выводя в идеал, а пальцы Эвы, будто то самое море чертят по моим костяшкам, после, осмелев, ласкают пальцы – точь в точь как я ее. И с каждой секундой все острее отзывается тело на новое прикосновение. Сперва болезненный спазм от непонятной, непривычной нежности, а после, будто срезав острую грань нервов и убаюкав ранку, приходит то самое что-то. То, что не поддается объяснению и не вписывается ни в одну из привычных мне эмоций. А Эва, развернув мою ладонь, осторожно касается сгиба запястья, медленно чертит по нему, едва дыша, и я, пришибленный тем, что под кожу пробралось что-то новое, инстинктивно дергаюсь назад. Только попав внутрь, оно не исчезает, не становится слабее или наоборот, больнее. Это другое. Оно покалывает кончики пальцев, проникая все глубже и глубже. Впитывается в кровь и несётся по венам к сердцу, мозгу, лёгким. С каждым новым ударом сердца разносится все дальше и дальше. Плавит нервы, затыкает рот орущей во всю глотку панике, только я не умираю. Ни через минуту, ни через две, ни через пять. Ведь я хочу отдать себя всего. Сам. Полностью. Отдать все, что есть. Каждую клеточку, каждый нерв, каждый вздох. Только за то, что почувствую тепло ее прикосновений, отдам ей свое в ответ.

Я тянусь к Эве, чтобы доломать себя до конца, но мозг взрывается от захлестывающей его нежности, и мне хочется отдать все то, что получил. И даже больше. Как наркоман, дорвавшийся до своего наркотика, черчу по ее руке. Задыхаюсь, коснувшись волос и пропустив их между пальцев. Я захлебываюсь от шкалящей новизны ощущений и того, что ладонь Эвы находит мою, замыкая круговорот. И больше нет ни меня, ни ее. Есть одно целое – мы. Перемешавшиеся друг в друге настолько, что уже не получится разделить обратно.

– Н-назар…

Голос Эвы срывается и замирает пульсирующим болезненным сгустком в груди. Ощущения от тихого шёпота в тысячу раз острее раскаленного ножа. Только его лезвие вонзается прямиком в сердце, выворачивая меня наизнанку. Я тянусь к щеке Эвридики. Хочу успокоить, убаюкать ее тревогу и волнение, но она сжимает мои пальцы своими и снова повторяет:

– Н-назар.

– Да?

– М-можешь закрыть глаза и м-медленно досчитать до тридцати?

– Могу.

– П-пожалуйста, сделай так, – дрожащие губы Эвридики едва выговаривают слова, но я киваю и закрываю глаза, произнося:

– Один… Два… Три…

Превратившись в слух, черчу пальцами по пылающей щеке и запинаюсь, когда ладошка Эвы исчезает из моей, а она сама поднимается.

– Четыре? Пять…

«Черт! Что происходит!? Не уходи!!!»

Мозг, оставшись без зрения, орет, срывая голос, что я сделал что-то не то, и теперь Эвридика уйдет, но я продолжаю считать, вслушиваясь и поворачивая лицо в сторону тонкого звона стекла, соприкоснувшегося с чем-то тяжёлым и твердым. Обострившееся от одного звука до предела чувства. Обоняние улавливает черешневые нотки «Шато Марго», слух – торопливые, жадные глотки и выдох, после которого Эва уходит. Я чувствую кожей удаляющееся тепло, хочу наплевать на обещание и сорваться за ним, за ней вслед, но сижу, стиснув зубы и кулаки.

– Восемнадцать… Девятнадцать…

Это уже не паника. Меня колотит от слепой неизвестности, а она в разы страшнее. Она пугает меня всем, абсолютно всем. Я не слышу ни черта, не вижу ни черта. Кручу головой, чувствуя, как лезвие, оставшееся в груди, проворачивается, раздирая рану и превращая пульсирующее сердце в отшметки.

– Двадцать семь… Двадцать восемь…

Три последних цифры выматывают из меня все. Произнеся «тридцать», я рывком распахиваю глаза, первым делом смотрю на дорожку уводящую с пляжа, и, не увидев на ней удаляющийся силуэт Эвридики, подскакиваю на ноги, одновременно ища ее взглядом и делая вдох, чтобы крикнуть Глока. Верну, я верну ее любым способом, объясню