Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

Вдох…

Я никак не могу оторваться от ее губ. Брежу о них больше, чем о чём-либо в своей жизни.

Ее выдох.

Обжигающий кожу. Рваный. Раздувший и без того обезумевший гул внутри до состояния адского пекла.

Нет ничего вокруг, нет никого вокруг. Есть только я и она. Все остальное давно выгорело и превратилось в пепел, а его подхватил и разметал ветер.

Пьяный угар.

Я ласкаю ее губы, едва касаясь их. Дотронусь немногим сильнее и сгорю, спалю себя до тла – та грань, за которой можно остаться в живых уже давно оставлена за спиной, а я вприпрыжку несусь все дальше и дальше.

Дрогнувшие ресницы. Крылья невиданной красоты бабочек. Лёгкие и едва весомые, но стоит им сделать этот крохотный взмах, в моем горле пересыхает и в голову ударяет с новой силой. В ней звенит. Каждый перетянутый донельзя нерв звенит. Щелкни, и они разлетятся на осколки, но вместо этой быстрой смерти Эва выбрала для меня другую. Она стоит, не отстраняясь. Топит меня в своих, подернувшихся дымкой, глазах и выдыхает. Снова звон в голове, ревущий гул и в нем, едва слышный, глухой удар упавшей на песок ракушки. За ним второй, третий, четвертый. Как метроном, отбивающий последние мгновения моей жизни. Сейчас упадет ещё одна или две, а после уже я. Выжженный изнутри взмахом ресниц, прикосновением к губам…

– Сладкова! Твою мать!!! Я предупреждал!

– Михайлов! Отпусти меня, животное!!!

Два крика. Один громче другого. В одном запредельная злость, во втором клокочущая ярость. Я рывком выдираю себя в реальность, пытаюсь сморгнуть пелену, за которой мутный бесформенный силуэт летит в сторону безграничной лазури, а потом, с визгом, разделяется на два.

– Босс, я ее точно грохну! Богом клянусь!

Трясущимися пальцами Глок кое-как выуживает из пачки сигарету и, прихватив ее губами, жадно затягивается раньше, чем я успею предупредить его о том, что он на нервах решил подкурить фильтр.

– Блядь! – дохаясь в кулак, отбрасывает и вминает в песок тлеющую сигарету, достает новую и несколько секунд тупит, прежде чем снова щёлкнуть зажигалкой и поднести огонек.

– Что у вас там стряслось?

– У нас? У нее!!! У меня все нормально было, босс!

– И все же?

– Босс, я ее по-человечески попросил. Русским, блядь, языком! Не лезь, говорю, дура. Хрен с ним, когда вы видите, но на кой черт об меня сиськами своими тереться, когда мы одни!?

– Не понял, – давя ползущую на лицо улыбку – Сладкова явно восприняла просьбу сыграть пару очень буквально, – беру из пачки Глока сигарету и мну ее в пальцах, не зная, что сделать первым: закурить или проржаться.

– А что тут непонятного, босс? Я стою, никого не трогаю, в палатке этой блядской крючки цепляю, а эта… кошка мартовская, блядь, сзади жмется! Мало того, что сырая вся, так ещё и без лифона своего!

– И? – перхая в кулак, все же решаю закурить и посмотреть в сторону выхаживающей в халатике по пляжу Сашки.

– Я ж не железный и не импотент, блядь! Говорю ей, свали. Она наоборот прижимается. Ещё и дышит в ухо так, что от стояка сдохнешь раньше, – докурив в две затяжки, Глок тут же сунул в зубы очередную сигарету и помотал башкой. – Ночью спать не давала, кое-как отбрыкался, сегодня эта хрень, а завтра что? Без трусов проснусь, а она уже на мне скачет?

– И что тебя в этом смущает? Не знаешь, что с ней сделать?

– Чего, босс!? В смысле!? Я что, с ней спать ещё должен!? Не, босс, я на такое не подписывался! Мы говорили о том, что она типа моя девушка, все дела, но ни слова не было о том, что я ее проститутка! Мало мне ее мозгоклюства что ли? И с какого хера я, блядь, австралопитек?

Сорвавшись в хохот от возмущения на лице Глока, хлопаю его по плечу и мотаю головой:

– Не должен ты ничего, успокойся. Сашка просто развлекается. И не бери в голову.

– Нехреново она развлекается! Вы ей скажите, босс, чтобы башку включала, а то я реально ее прикопаю.

– Скажу, не парься, – киваю и, оставив Глока переваривать выкрутасы Сладковой, иду уже к ней. – Саш, отойдем?

– Гав-гав, отвали. У меня все под контролем.

Сашка, в отличие от Глока, спокойна, как удав. Лениво потянувшись, она делает несколько шагов и останавливается, улыбаясь от уха до уха:

– Не переживай ты так за Мишаню. Верну в целости и сохранности. Может, немного потискаю для пользы дела. Скажешь Эве, что для нас это обычное состояние на отдыхе. Свобода, отпуск, вот нервишки и дурят, – и пихнув меня кулачком в бок, поинтересовалась. – Авалов, лучше признайся, где откопал такое местечко?

– Ищущий всегда найдет.

– Ну в этом я никогда не сомневалась, а вот ты в роли романтика… Сколько ещё в тебе сюрпризов, Гав-гав? Или об этом может узнать только избранная? Одна единственная, кому под силу покорить это жестокое сердце, разбившее не одну сотню, – накрыв мою грудь своей ладонью, Сашка вопросительно посмотрела в мои глаза и рассмеялась. – Мое, кстати, тоже, Авалов.

– Сладкова, – отмахнулся я. – Тебе кислород противопоказан. Бредить начинаешь.

– О чем и говорю. Эх! Уже и не помню, когда так отдыхала, чтобы ни о чем не думать.

– Мишаню пожалей, Саш.

– Не переживай. Пожалею. И вообще, какого черта ты со мной шушукаешься, а не со своей голубкой? А? Забыл? Ланфрен-ланфра, лан-тати-та. Там свеж ручей трава густа…

– Сладкова, не беси!

– Да-да, Гав-гав! – захохотала Сашка, пытаясь изобразить что-то из балетных па и напевая громче. – Постель из ландышей пуста, лети в мой сад голубка.

Как бы Сладкова не перегибала с Глоком, стоило отдать ей должное. Эве, осторожно поинтересовавшейся какая кошка перебежала между Сашей и ее Мишуткой, хватило одного взамаха ладони и хихикающего: «Ой, да у нас по сто раз на дню такое веселье. Не обращай внимания.» Дальше, будто решив загладить свою вину перед Медвежонком и отметить начало отпуска, Сашка задумала устроить грандиозный ужин под открытым небом, и обе девушки буквально пропали в мире булькающих кастрюлек и обсуждения рецептов. Нас с Глоком выпихнули из святая святых и озадачили сборкой стола, какой-нибудь подходящей музыкой и обязательным атрибутом – костром. Не самые сложные задания с учётом того, что в инструкции, все таки докачавшейся, мы нашли где взять стол и как развернуть спутниковую тарелку. Несколько сотен каналов, из которых больше пятидесяти музыкальных, гарантировали приятное звуковое сопровождение. За дровами для костра пришлось немного прогуляться, предварительно созвонившись с владельцем пляжа, но и здесь оказалось больше плюсов – найденных дров, сложенных в ровные поленницы, не видимые с дороги, с лихвой хватило бы на зажарку мамонта, а за время пока мы ходили туда-обратно, делая небольшой запас, и Саша, и Эва умудрились накрыть на стол, найти и откупорить бутылку «Шато Марго».

– Эге-гей! Да здравствует отпуск! Ура! – Сладкова встретила нас поднятым бокалом, а посмотрев на Глока, виновато опустила глазки и надула губы. – Мишунечка, ну хватит дуться. Я больше так не буду.

– Не верю, – помотал головой Глок, свалив свою охапку дров.

С непрошибаемым выражением лица отряхнул руки и футболку от небольших щепок, но все же дернулся в сторону, когда «виноватая» Сладкова пошла к нему, взглядом показав мне испариться на время примирительной беседы.

– Все хорошо, Эвридика Васильевна? – поинтересовался я, подойдя к столу. Налил себе в бокал на треть вина и опустился в соседнее с Эвиным кресло.

– Это ведь не сон, да? Я проснусь утром и все останется? – негромко спросила Эва, смотря на волны.

– Хочешь, я тебя ущипну?

– Нет, – покачав головой, улыбнулась и прошептала так, словно боялась признаться самой себе. – Если это сон, я не хочу просыпаться.

– Тогда, – едва коснувшись бокалом бокала Эвы, – предлагаю выпить за сны. Пусть сбываются все те, которые ты захочешь. Даже самые нереальные.

– Пусть сбываются, – кивнула Эвридика и, взглянув на меня, решительно выпила свое вино, не оставив ни капли.

И я, повторяя, сделал то же самое. Покрутил пустой бокал в пальцах и улыбнулся донесшемуся обрывку Сашкиного «Михайлов!», после которого повисла