Фиалковое сердце Питбуля - Лана Муар

больше распаляя меня, неторопливо спускаются по шее к груди, чтобы там обхватить по очереди соски и обжечь их дыханием. А я, забыв про стыд, по миллиметру развожу дрожащие от возбуждения колени и слепну от прикосновения пальцев к горящим огнем губкам. Это даже близко не сравнится с тем, когда трогала их сама. Ведь тогда я не слышала восторг и вибрирующую хрипоту в рваном выдохе. Не чувствовала, как он отзовётся внутри меня. Не знала, что после него от стыда не останется даже намека. Я снова развожу колени, комкаю простынь и закусываю до крови губу, готовясь к тому, что сейчас возможно будет больно и придется потерпеть. Изнывающее тело помнит, как было больно в первый раз, но боли нет. Есть ласковые руки. Дурманящие поцелуи. Пьянящая тяжесть гудящего тела и прикосновение пышущего огня, к которому инстинктивно тянусь сама. Я всё жду, когда Назар, наконец, двинется дальше и перестанет дразнить. Мотаю головой, не слыша, что шепчут его губы. Меня колотит от его срывающегося дыхания и ненужной сейчас неторопливости. Колотит от ладони скользнувшей под мои ягодицы и того, как она мягко надавливает, помогая мне прогнуться, чтобы Назар смог войти ещё немного глубже и снова замереть, давая нам обоим время привыкнуть друг к другу. Только сейчас, уже почувствовав его внутри себя, узнав, как это может быть, мне становится мало. Я обвиваю бедра Назара ногами, вдавливаю его в себя, пропуская так глубоко, как он сможет войти. Целую его протестующие губы и выгибаюсь дугой от шарахнувшей внутри меня молнии. Я не слышу свой крик. Он звучит где-то там далеко. Словно отголосок, принесённый ветром с другого берега моря. Я не вижу ничего, кроме пульсирующих перед глазами огоньков. И они вспыхивают ярче, ослепляя, когда внутри меня разливается пламя. Гулкий удар сердца – моего или Назара, я не знаю. Снова губы – целующие так, что за спиной вырастают крылья. И опьяняющее, бархатное «Эва», от которого я взмываю над облаками.

Я медленно плавлюсь от порхающих по моей коже пальцев. Таю от неторопливости ласкающих прикосновений, которые туманят голову и отзываются внутри пьяной истомой. Сейчас так просто прижаться к груди Назара, так легко переплести пальцы и откинуть голову назад, открывая шею нежным губам. И они, улыбаясь, скользят по ней от плеча выше, поцелуй за поцелуем выстраивают витиеватую дорожку к моему уху, чтобы негромко прошептать:

– С добрым утром, Эва.

Эва… Еле слышное «Эва», а меня выламывает от бархатистой нежности, заключённой в трёх буквах. Опьяняющей настолько, что перед глазами расплывается покачивающаяся от утреннего ветерка стенка палатки, а внизу живота начинает перекатываться проснувшееся желание. Теперь уже не такое пугающее, но все ещё вгоняющее в краску.

Я отодвигаюсь от Назара, смущаясь того, как остро отзывается мое тело на его ласки. И вспыхиваю, когда он негромко шепчет:

– Эва, – притягивая к себе обратно.

Между нами снова не остаётся воздуха, и в спину начинают отдаваться мерные удары сердца. Они бьют так громко и сильно, что мое запинается и замирает, растерявшись. Даже если бы и захотела, не смогла пошевелиться – ладонь Назара, кажется, не даёт мне ни малейшего шанса отстраниться, будто специально впечатывая в пышущее жаром тело. И только нежное поглаживание и щекочущее ухо дыхание говорят о том, что это я сама прижимаюсь к Назару так, чтобы почувствовать его как можно ближе. Пьяное счастье, в котором нет места смущению и стыду.

– Сплюшки, подъем! Заканчиваем слюнявить свои подушки и друг друга и встаём! – Саша громыхает крышками вместо будильника и хохочет, когда Назар поворачивается на этот противный звук и кричит:

– Сладкова, твою мать! Глок убей ее нахрен!

– Обойдешься, Гав-Гав! – Саша заливается смехом и после предупреждающее взрыкивает, – Михайлов, даже не начинай скалиться! Руки опустил! Михайлов, блядь!

Я могу лишь догадываться о том, что происходит снаружи, но глупо хихикаю, услышав ускоряющийся топот и удаляющиеся визги Саши, спустя минуту ее заполошное «Михайлов, медвежатина ты дикая, не вздумай! Убью!» и следом новый визг и шумный всплеск.

– Догнал, – негромко рассмеялся Назар, мягко поцеловав меня в затылок. – Будем вставать?

Я киваю, хотя, честно говоря, не очень-то и хочется. Завернувшись в простынь, с опаской выглядываю в тамбур и, увидев опущенный полог его двери, перескакиваю из одной комнатки в другую. Спину опаляет провожающий взгляд, а пальцы замирают на язычке молнии, которую почему-то никак не решусь закрыть. Мне стыдно переодеваться, оставив клапан двери открытым, но и закрывать его, когда на меня смотрит Назар, кажется каким-то предательством.

– Не буду тебе мешать.

Назар, в отличие от меня, совершенно спокойно достает из сумки плавки и шорты, надевает их, улыбнувшись моему сорвавшемуся с губ выдоху, и выходит, чтобы через секунду просунуть в небольшую щёлочку руку со сложеными вещами которые мы вчера…

Боже!!!

От одной только мысли, что увидели Саша и Миша, выйдя утром из своей палатки, мои уши вспыхнули огнем.

«Я же… Боже… А кто их собирал? И там же трусики… А я ночью… И они же слышали…»

Рухнув на свой матрас, я завернулась в простынь, мечтая провалиться сквозь землю. И сколько так пролежала, сгорая от стыда, не знаю. Лишь услышав приближающиеся шаги, свернулась калачиком, накрывая себя с головой, чтобы не отсвечивать пунцовым лицом.

– Михайлов! Что ты ржешь!? Я тебе припомню! – грозно прогремело рядом с палаткой, а после внутрь вошла Саша и фыркнула, ни к кому конкретно не обращаясь. – Взял моду… Сволота косолапая.

Несколько секунд она стояла, бубня под нос ругательства в адрес Миши, и, выдохнув, покашляла, привлекая к себе внимание:

– Эв? Ты не спишь?

Странный вопрос, но я негромко ответила, не высовываясь из-под простыни:

– Нет. Просто лежу.

– Ага. Вот и хорошо. Даже очень хорошо, что ты так, – сразу повеселела Саша и снова покашляла. – Ты не раскутывайся только, мне так проще будет сказать… Слушай… Тут такое дело… Ты бы не могла сделать вид, что вы с Назаром ничего не слышали?

– Что? – удивилась я.

– Ну-у-у… как бы тебе сказать… Мы тут вчера немножко разошлись, и я, скажем так, не очень себя сдерживала. Из-за вина, конечно. Я так-то стараюсь держать себя в руках, но тут как-то не удержала. А Мишка… он же стесняется. Вот я и хочу попросить, можешь сделать вид, что ничего не слышала?

– А я ничего и не слышала.

– Фух! Тогда, вообще замечательно все! – обрадовалась Саша. Тронула меня за плечо и хихикнула. – А то Мишка с утра на панике. Вот дурной, как будто никто ничего не понимает, да?

– Да, – кивнула я и решилась выглянуть из своего укрытия. Посмотрела на улыбающуюся Сашу в крупных каплях воды, и она мне подмигнула, спрашивая:

– Мы точно вам не мешали? Я обещаю, что в следующий раз постараюсь потише.

– Честное слово, Саш! – замотала я головой. – Вообще ничего не слышала. Правда-правда!

– Ну и хорошо. А то я уже задолбалась Мишку успокаивать, – прыснув от смеха, Саша осмотрелась и шепотом произнесла. – Представляешь, сказал, что в палатке будет сидеть. Я уже и умылась, и завтрак приготовила, а он все в прятки и скромника решил играть. Еле выковыряла бутербродами. Ты, кстати, лучше купальник сразу надень, чтобы по сто раз не переодеваться. Там водичка – парное молоко!

– Хорошо, – кивнула я, принимая вертикальное положение и силясь вспомнить слышала ли я хоть что-то со стороны палатки ребят ночью или, действительно, нет. И чтобы как-то скрыть свою задумчивость, спросила, – А Миша правда так стесняется?

– О-о-о! – всплеснула руками Саша, закатывая глаза. – Михайлов только с виду грозный медведь, а по факту тот ещё скромник. Я его как-то раз позвала с собой комплект белья выбрать. Ну ты понимаешь какого, да? – многозначительно выгнув брови и посмотрев на меня, она улыбнулась очередному кивку и перешла на шепот, будто нас могли подслушивать, а Саша решила рассказать мне самый секретный секрет в мире. – Так вот. Я ему говорю, что ты так стесняешься? Для тебя же,